Страница 36 из 94
Они смотрят холодильники, маркировку, сроки, температурные листы, моют руки и проверяют, где у нас стоят санитайзеры, как хранятся яйца, где мука, как подписаны кремы, кто сегодня на смене, когда проходили медосмотр. Рома сначала нервничает так, что едва не роняет контейнер с маслом, потом берется за себя. Я вижу, как он выпрямляется, когда темноволосая проверяющая говорит, что маркировка на кремах сделана правильно. Мужчина вырос на глазах. Еще час такой проверки, и он сам начнет читать санитарные правила на ночь.
Лена держится прекрасно. Голос ровный, документы дает быстро, лишнего не говорит. Алиса с Ксенией за столом молчат. Ксения периодически что-то пишет на листке. Я вижу имя: Анна Тихонова. Значит, не просто знакомое. Очень хорошо.
Андрей приезжает через двадцать минут.
Входит без резких движений, в темном пальто, с телефоном в руке. Осматривает зал, проверяющих, меня, Алису. На мне взгляд задерживается дольше. Я не спрашиваю, кто ему сообщил. Рома? Лена? Алиса? У нас уже коллективная система оповещения имени моей независимости.
Он подходит не ко мне, а к дальнему столику, где сидят Алиса и Ксения. Говорит им что-то тихо. Алиса кивает. Потом он остается у окна, не вмешивается. И этим опять делает правильно. Если бы подошел сразу и начал разговаривать с проверкой, Олег получил бы новый аргумент: Лавров рулит моей пекарней. А он просто стоит. Свидетель. Деловой союзник. Видный у окна, как сказала бы Нина Павловна, чтоб ей икалось спокойно.
Ковалев смотрит на него.
— Это кто?
— Свидетель и представитель стороны, заинтересованной в арендном споре, — отвечаю. — В деятельность кухни не вмешивается.
Андрей поднимает на меня взгляд. Вижу в нем смешинку. Представитель стороны. Вот тебе, Лавров, официальный статус. Не «мужчина, который хочет меня». Не «тот, от чьих рук у меня вчера сбилось дыхание». Представитель стороны. Очень безопасно. Для протокола.
Для тела — нет.
Ксения вдруг встает и подходит ко мне, пока проверяющие уходят на кухню.
— Анна Тихонова была в прошлой схеме, — говорит тихо. — В кафе «Мята». Она писала жалобу на отравление. Тогда тоже был чек, но не совпадал состав заказа. У меня есть скрин.
— Где?
— В телефоне. Я вчера не успела найти, там старый архив. Сейчас нашла.
Она показывает экран. Скриншот переписки. Имя Анна Тихонова, обсуждение жалобы, сумма оплаты за «услугу». Я читаю быстро, фотографирую на свой телефон, отправляю Петру Аркадьевичу.
— Ксения, это важно.
— Я знаю.
— Вы молодец.
Она качает головой.
— Я тогда промолчала.
— Сегодня нет.
Она смотрит на меня, и в глазах у нее впервые появляется не только страх. Еще что-то. Может, облегчение. Может, надежда. Не знаю. Я сейчас плохо работаю с тонкими эмоциями, у меня на повестке отравление, бывший муж и холодильники.
Ковалев возвращается из кухни.
— У вас есть остатки вчерашней запеканки?
— Нет, она ушла полностью. Но есть технологическая карта, акт по партии и записи камер. Творог по накладной от поставщика, сертификаты есть. Сегодняшняя партия не производилась.
— Булочки?
— Вчерашних нет. Сегодняшняя партия новая, сырье то же по части поставщиков, можно отобрать образцы.
— Отберем.
— Хорошо.
Именно в этот момент в пекарню входит Олег.
Конечно.
У него талант появляться там, где можно усилить вред. В темном пальто, с уставшим лицом и видом человека, который всю ночь думал о судьбе семьи, а не о том, как отправить проверку по жалобе. За ним Вероника. Вот ее видеть с утра возле моей витрины особенно приятно. В светлом пальто, волосы гладкие, губы спокойные. На руках перчатки. Женщина пришла посмотреть, как горит чужая кухня.
Алиса за дальним столиком резко встает.
— Сядь, — говорю я, не глядя на нее.
— Мам.
— Сядь.
Голос у меня такой, что садится не только Алиса. Ксения тоже прижимается к стулу. Андрей смотрит на Олега, но не двигается. Хорошо. Все по местам. У нас проверка, а не семейный бой на подносах.
— Что здесь происходит? — спрашивает Олег, подходя ближе.
Вот ведь удивление. Как натуральное. Если бы я не видела таблицу, даже оценила бы актерские способности. Впрочем, двадцать два года брака — это хорошая школа бытового театра.
— Проверка по жалобе, — отвечаю.
— Я знаю. Мне позвонили.
— Кто?
Он на секунду задерживается.
— Неважно.
Очень важно, Олег. Но спасибо, что сам споткнулся.
Ковалев смотрит на него.
— Вы кто?
— Олег Соколов. Совладелец бизнеса.
Вероника делает шаг вперед.
— Я могу предоставить дополнительные документы по управлению проектом.
Я поворачиваюсь к ней.
— Каким проектом?
— Семейным бизнесом.
— Вы не являетесь сотрудником пекарни и не имеете отношения к текущей проверке.
Она улыбается.
— Марина Викторовна, вы сейчас мешаете объективной оценке.
— Вероника Игоревна, объективная оценка началась без вас. Продолжится тоже.
Олег смотрит на проверяющих.
— У нас сложная ситуация между собственниками. Марина последние дни действует эмоционально, блокирует развитие, увольняет сотрудников, устраивает публичные заявления. Я опасаюсь, что санитарная дисциплина могла пострадать из-за ее поведения.
Вот.
Сценарий. Прямо по таблице. Возраст, эмоциональность, несостоятельность. Дальше, видимо, через Алису. Он еще не знает, что Алиса сидит в зале и слышит каждое слово. Или знает и делает специально. Второй вариант хуже, но после «через Алису» я уже не верю в случайные удары.
Дочь встает.
— Пап.
Олег резко оборачивается.
Лицо меняется. Очень быстро. Злость, удивление, досада, попытка заботы. Слишком много за одну секунду.
— Алиса? Ты что здесь делаешь?
— Слушаю, как ты называешь маму эмоциональной.
— Это взрослые дела.
— Да. Я вчера с ними познакомилась. Там был пункт про меня.
Вероника бледнеет.
Вот сейчас уже красиво.
Ковалев переводит взгляд с Алисы на Олега, потом на меня. Проверяющие не любят семейные сцены, но они любят, когда в их проверке внезапно появляется след сговора. Видно по лицу темноволосой женщины: она уже не просто холодильник смотрит. Она собирает картину.
— Алиса, — говорю. — Не сейчас.
— Нет, мам. Сейчас. Пап, ты правда собирался использовать меня, чтобы мама сломалась?
В зале становится тихо.
Даже кофемашина молчит, потому что Лена застыла возле нее с чашкой в руке.