Страница 16 из 94
Вот это уже даже не смешно.
— Конечно. Мы с Андреем двадцать пять лет готовили спецоперацию: дождаться, пока папа изменит с Вероникой, выведет деньги и украдет блокнот, чтобы эффектно зайти в мою пекарню с багетом.
— Мам.
— Что? Версия у папы такая, что без хлеба не сходится.
Алиса внезапно фыркает. Коротко, устало. И мне становится легче. Если дочь еще может фыркнуть, не все потеряно.
— А Лавров правда там был?
— Да.
— Тот самый? С универа?
— Да.
— Который тебе когда-то помогал с дипломом, а папа злился?
Я замираю.
— Ты это помнишь?
— Мам, ты сама рассказывала. И бабушка говорила, что «надо было за спокойного выходить, а не за красивого с амбициями».
Моя мама. Царствие ей небесное, но язык у нее был как нож для хлеба: вроде бытовой предмет, а режет отлично. Она правда не любила Олега первые три года. Потом смирилась, потому что я была беременна Алисой и счастливая, а с беременными счастливыми женщинами спорить бесполезно. Они все равно верят, что любовь победит. Иногда побеждает. Иногда любовь через двадцать два года выводит три миллиона на Веронику.
— Лавров помогает с юристом и управляющей компанией, — говорю осторожно.
— Понятно.
Вот это «понятно» мне не нравится. В нем уже есть девятнадцатилетняя дочь, которая быстро складывает детали.
— Алиса.
— Я ничего не говорю.
— Ты сейчас громко ничего не говоришь.
— Мам, я взрослая. Я понимаю, что после развода у людей бывает личная жизнь.
— У меня пока не после развода. У меня первые сутки юридического пожара.
— А у него?
— У него багет.
Дочь молчит секунду, потом снова фыркает.
— Ладно. Я не буду лезть. Но если папа будет мне писать гадости про тебя и Лаврова, я отвечу.
— Вежливо.
— Как получится.
— Алиса.
— Мам, я твоя дочь. У меня характер по наследству. Спасибо за генетику.
На этом спорить трудно. Характер у нее мой. Острый, иногда неудобный, но уже спасал ее от плохих подруг, ленивых парней и преподавательницы, которая пыталась повесить на нее чужой проект. Пусть спасает дальше. Только не ценой ее нервов.
— Я люблю тебя, — говорю.
— Я тебя тоже. И мам?
— Да?
— Пекарню не отдавай.
Вот тут в горле встает ком.
— Не отдам.
После разговора я иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Кожа уставшая, глаза красные, носогубка стала глубже, чем была вчера. Ничего. Мне сорок пять. Я не обязана выглядеть свежей розой после ночи с полицией, финансовым выводом и угрозами. Более того, если бы выглядела, это было бы подозрительно.
Наношу крем, убираю волосы, надеваю темные брюки, белую рубашку и удобные ботинки. Платье сегодня не мое оружие. Сегодня мое оружие — документы, камеры и способность не убить никого до консультации с юристом.
В пять сорок я уже у пекарни.
Андрей стоит у входа.
Не в машине сидит, не ждет, пока я позвоню. Стоит у двери с двумя стаканами кофе и бумажным пакетом. В темном пальто, собранный, свежий. Ненавижу людей, которые после такой ночи выглядят лучше, чем я после отпуска. Хотя отпуска у меня нормального давно не было, так что сравнение не в его пользу.
— Ты спал? — спрашиваю вместо приветствия.
— Час.
— И выглядишь так?
— Привычка.
— Очень неприятная.
Он протягивает мне кофе.
— Без сахара. Как вчера.
— Ты запомнил?
— У меня память.
— У некоторых мужчин тоже была. Избирательная.
— Я постараюсь использовать свою в мирных целях.
Беру стакан. Пальцы встречаются на крышке. Мелочь. Но тело замечает. И меня это раздражает. Не потому, что неприятно. Потому, что сейчас у меня нет времени на собственное тело. Оно должно носить меня, держать спину, не болеть поясницей и желательно не реагировать на мужчин, даже если у них крепкие руки и память на кофе.
— Ты рано, — говорю.
— Ты сказала в шесть.
— Сейчас пять сорок.
— Я не люблю опаздывать.
— А приходить раньше и заставать женщину без боевой брони любишь?
Он смотрит на меня внимательно. Не оценивает одежду, лицо, возраст, ночь без сна. Просто смотрит. От такого взгляда не хочется втянуть живот или поправить волосы. Хочется спросить, что именно он видит, но лучше не надо. Сегодня у меня уже достаточно ответов.
— У тебя броня на месте, — говорит он.
— Кофе входит в комплект?
— Сегодня да.
Открываю пекарню. Включаю свет, снимаю сигнализацию, прохожу в зал. Андрей остается у входа, пока я проверяю кабинет. Сейф пустой, все как ночью. Но теперь это уже не удар, а факт. Факт можно обрабатывать.
Рома приходит первым. В шесть десять, с заспанным лицом и огромной сумкой.
— Марина Викторовна, я могу сегодня раньше поставить тесто на багеты, если надо… — Он видит Андрея и замолкает.
— Рома, это Андрей Сергеевич. Он сегодня… — Я запинаюсь. Как его назвать? Свидетель? Бывший однокурсник? Мужчина с багетом и юридическим уклоном? — Он сегодня помогает по деловым вопросам.
— Доброе утро, — говорит Андрей.
Рома кивает.
— Доброе.
Смотрит на меня с вопросом. Я его понимаю. У нас за сутки штатная пекарня превратилась в место, где утром один мужчина уходит с любовницей, вечером другой сидит у окна, ночью полиция, а на рассвете тот же другой пьет кофе у входа. Сотрудники имеют право на внутренние вопросы. Главное, чтобы внешние работали.
— Рома, тесто по плану. Миндальную привезут к девяти. Если не привезут, я лично познакомлю поставщика с юридическим отделом своей души.
— Понял.
Он уходит на кухню бодрее. Мужчины, которые работают с тестом, хорошо понимают угрозы по расписанию. Если дрожжи опоздали, разговаривать уже не с кем.
Лена приходит в шесть двадцать пять. Сразу смотрит на меня, на Андрея, на закрытую дверь кабинета, потом молча надевает фартук.
— Кофе? — спрашивает.
— Уже есть.
— Тогда я кассу открою.
Вот за это я ее ценю. Не спрашивает при всех. Не охает. Не строит лицо «я же говорила». Просто открывает кассу. Взрослые женщины в бизнесе держат мир крепче, чем многие директора.
В семь открываемся.
Первые клиенты идут, как обычно. Кто-то не знает ничего. Кто-то уже чувствует, что случилось. Пекарня маленькая, район тесный, у людей слух тоньше, чем у собаки на колбасу. Нина Павловна приходит в семь десять, на пять минут раньше обычного. В пальто, шапке и с лицом человека, который не за хлебом пришел, а на передовую.
— Доброе утро, Марина.
— Доброе.