Страница 15 из 94
Глава 4. Блокнот
Фото я рассматриваю долго.
Не потому, что там есть что рассматривать. Коричневый блокнот, чужая женская рука с аккуратным маникюром, чашка кофе, край стола. Никакой художественной ценности. Зато доказательная — приличная. Если Вероника хотела просто меня уколоть, то сделала это с размахом и подписью под собственным участием. Люблю, когда люди сами собирают материалы для юриста. В такие моменты даже злиться удобнее.
«Марина Викторовна, вы зря воюете. Некоторые рецепты давно пора обновить».
Обновить.
Мой блокнот.
Мои рецепты.
Мою пекарню.
Мою жизнь, видимо, тоже. Очень заботливая девочка. Пришла, посмотрела на двадцать два года моего брака, на дело, которое я поднимала руками, на дочь, которая выросла между кассой, школой и нашими вечными семейными «потом поговорим», и решила, что всё это пора обновить. Молодость вообще опасная штука, если в комплекте идут наглость, чужой муж и доступ к служебному входу.
Я сохраняю фото. Делаю скриншот. Пересылаю Петру Аркадьевичу, Наталье Петровне и Андрею. На секунду замираю перед последним контактом, потому что сейчас четыре двадцать утра, а я уже и так втянула Лаврова во все, во что можно было втянуть приличного мужчину за сутки. С другой стороны, он сам сказал: «Завтра в шесть». А сейчас по меркам пекарни уже не ночь, а ранняя деловая истерика.
Отправляю.
Ответ от Андрея приходит через минуту.
«Не отвечай. В шесть буду. Фото сохрани в оригинале».
Я смотрю на экран и даже не успеваю разозлиться на командный тон. Потому что он прав. Опять. Утомительный мужчина. В университете он тоже был таким? Сидел себе с конспектами, молчал, а потом выдавал одну фразу, после которой все понимали, что бегали в неправильную сторону. Только тогда я это считала занудством. В двадцать лет надежный мужчина кажется скучным. В сорок пять надежный мужчина с юристом, машиной и умением не задавать лишних вопросов уже смотрится иначе. Особенно когда законный муж таскает из сейфа блокноты и переводит деньги любовнице.
Отвечать Веронике я не стала.
Очень хотелось, конечно. Руки сами тянулись написать что-то взрослое, точное и достаточно тяжелое, чтобы телефон у нее нагрелся. Но после вчерашнего я уже поняла: каждое слово теперь может стать документом. Значит, пусть молчит мой язык, пока работают скриншоты.
Я не ложусь.
Смысла нет. До подъема час с небольшим, а если я сейчас закрою глаза, то или не встану, или проснусь с лицом, от которого даже тесто не поднимется из уважения к трауру. Иду на кухню, ставлю чайник, достаю хлеб. Тот самый багет, который Андрей отдал мне ночью. Смешно: муж вынес рецепты, любовница прислала фото, а я в четыре утра ем багет, купленный мужчиной, который двадцать пять лет ждал удобного момента и выбрал для появления день моего семейного обвала. Впрочем, удобного момента у меня в жизни больше не будет. Значит, пусть хотя бы хлеб будет хороший.
Телефон молчит минут пятнадцать.
Потом звонит Олег.
Я смотрю на экран, включаю запись и принимаю.
— Ты что устроила? — спрашивает он без приветствия.
Прекрасно. Начинаем с претензии. Удобно, когда человек даже не пробует изображать раскаяние.
— Конкретнее, Олег. За последние сутки список большой.
— Ты отправила юристу фото?
— Я отправила юристу доказательство того, что Вероника владеет вещью, забранной из моего сейфа.
— Это не твоя вещь.
Вот сейчас я все-таки откладываю хлеб. С едой лучше не нервничать, можно подавиться бывшим мужем в переносном смысле и багетом в прямом.
— Блокнот мой.
— Рецепты создавались в период брака.
— Тесто тоже поднималось в период брака. Ты теперь будешь претендовать на дрожжи?
— Не язви.
— А ты не кради.
Он молчит. Дышит тяжело. Я уже знаю это дыхание. Так он злится, когда не может сразу продавить. Раньше после такого дыхания я обычно уступала. Не потому, что соглашалась. Потому что хотелось закончить ссору, сохранить вечер, не портить Алисе ужин, не слушать потом ледяное молчание. Сколько женщин годами уступают не из слабости, а ради тишины, за которую потом платят собой.
— Марина, — говорит он тише. — Ты сама довела до этого.
Вот она. Родная песня. Даже мелодию менять не надо.
— Я довела тебя до того, что ты перевел деньги на фирму любовницы и вынес из пекарни документы?
— Ты начала войну.
— Нет, Олег. Я застала тебя на поле боя, где ты уже расставил стулья, пригласил Веронику и подписал платежку.
— Ты выставила меня перед людьми.
— Ты сам пришел с ней в мою пекарню.
— Нашу.
— Вот это и выясним.
Он резко выдыхает.
— Ты пожалеешь, если пойдешь до конца.
Я смотрю на темное окно кухни. В стекле отражается женщина в домашнем кардигане, с убранными волосами, без макияжа, с уставшим лицом и злостью в глазах. Никакая не героиня обложки. Просто женщина сорока пяти лет, которой надо открыть пекарню через два часа и не дать мужу украсть дело жизни. Ничего романтичного. Зато честно.
— Олег, — говорю. — Я уже жалею. Но не о разводе.
Отключаюсь.
Через десять минут приходит сообщение от Алисы.
«Мам, я не сплю. Папа мне написал, что ты хочешь посадить его из-за денег. Это правда?»
Сажусь прямо на кухонный стул.
Вот и дочь.
Олег уже работает по всем направлениям. Мужчины, которые выводят деньги, очень любят обвинять женщин в том, что они слишком жестко защищаются. Особенно перед детьми. Даже если дочери девятнадцать, она все равно ребенок, когда родители начинают делить жизнь на куски.
Пишу:
«Я не хочу никого посадить. Я хочу вернуть деньги, документы и остановить незаконные действия. Папа перевел крупную сумму на фирму Вероники без моего согласия. Сегодня поговорю с юристом и бухгалтером. Тебе не нужно выбирать сторону. Но я не буду молчать».
Отправляю.
Алиса звонит сразу.
— Мам.
Голос хриплый. Не спала. Моя девочка, которая в три года требовала читать одну и ту же книжку про медвежонка, теперь в другом городе ночью разбирается, кто из родителей врет про деньги. Отличное достижение семейной педагогики.
— Я здесь.
— Он правда перевел ей деньги?
— Да.
— Сколько?
— Три миллиона двести.
Молчание.
— Папа совсем?..
— Алиса.
— Я не буду материться. Я просто уточняю состояние его мозга.
— Состояние спорное. Юрист разберется.
Она тяжело дышит в трубку.
— Он написал, что ты с Лавровым все это заранее подстроила.