Страница 79 из 84
– Знаешь… есть в этой жизни одна очень странная, идеализированная вещь, – произношу задумчиво, откидываясь на спинку стула. – Все вокруг в один голос поют, что настоящая любовь, она, дескать, вечная, бессмертная и способна пройти через любые преграды. Я раньше, когда была глупой девчонкой, тоже в эту чушь свято верила. Теперь, растеряв все иллюзии, нет, не верю. Потому что любовь, Илюша, она, как ни крути, живая. А всё живое можно очень легко убить. Её можно методично задушить предательством, добить глухим молчанием, разорвать годами разлуки и выжечь постоянной, тупой болью. Настоящая любовь, она хрупкая. И проверку суровым реализмом выдерживает далеко не каждая. Наша с тобой, не выдержала. Так бывает. Ты слишком долго был для меня не просто каким-то далёким воспоминанием, а конкретным человеком, который меня предал. Слишком долго. Восемь лет подряд. Каждый божий день, понимаешь? Тысячи дней я просыпалась и засыпала с этой мыслью. И в один прекрасный момент внутри просто стало абсолютно пусто. И нет, не потому, что я однажды проснулась, топнула ножкой и капризно захотела тебя разлюбить. А просто потому, что иначе в том персональном аду, который ты мне устроил, выжить было физически невозможно. Моя психика тупо включила предохранители, чтобы я не сошла с ума.
Он гипнотизирует меня взглядом и произносит негромко:
– А я тебя люблю, Том. До сих пор люблю, как проклятый. Все эти годы.
Я даже бровью не веду. Ни капли удивления, ни малейшего всплеска эмоций. Я почему-то подсознательно всегда это знала, чувствовала его эгоистичную, собственническую натуру на расстоянии.
– Если бы тогда… – Илья на секунду закрывает лицо ладонями, шумно выдыхая, а потом резко проводит рукой по щетине. – Если бы я, лежа в той проклятой палате под капельницами, хоть на один хренов процент знал, что обязательно встану на ноги… Что снова буду нормально ходить, что смогу выкарабкаться и что у меня вообще всё получится… Я бы в жизни так не поступил. Никогда, слышишь? Я бы зубами за тебя держался, когтями бы впивался в любой шанс. За нас бы боролся, за ребёнка, которого ты под сердцем носила, вообще за всё, что у нас было. Но…
Он внезапно умолкает, ломая фразу на полуслове, но мне и не нужны его подсказки. Я уже наизусть, до тошноты знаю всё это логическое продолжение.
– Но тогда ты этого не знал, – вместо него заканчиваю я, криво усмехаясь.
– Да, не знал, – глухо соглашается он. – Мне врачи прямым текстом заявили, что я вообще никогда больше не поднимусь. Что впереди только инвалидная коляска, куча таблеток и унизительная чужая помощь до конца дней. И если уж быть до конца честным… – Илья впервые за весь наш разговор криво улыбается. – Если бы меня прямо сейчас каким-то чудом вернуть обратно в ту душную палату, бросить на ту койку и оставить ровно те же паршивые прогнозы… я бы снова поступил точно так же. Опять бы тебя прогнал, наговорив кучу жестокого дерьма.
Я молчу, скрестив руки на груди.
– Потому что я не умею по-другому, уясни ты наконец! – голос у него вибрирует от злости на самого себя. – Я бы чисто физически не смог каждый день ломать себя и смотреть, как ты, молодая, красивая девчонка, медленно и добровольно хоронишь свою жизнь рядом со мной, вынося за мной утки. Не смог бы я стать для тебя обузой, понимаешь? Позволить из-под меня тебе памперсы выносить, для меня было смерти подобно. Ну вот такой я. Да я бы и сейчас, случись такое, не смог иначе. Поэтому… – он бессильно разводит руками. – Наверное, со стороны я действительно выгляжу как конченый дурак и эгоист. Но другого решения во мне тогда, в той ситуации, просто не существовало. Я выбрал быть подонком, но освободить тебя.
– Ладно, допустим. С твоим благородным психозом в больнице всё понятно. А потом, Илья? Потом-то что мешало?
Он понимает мой намёк моментально, без лишних разъяснений.
– А потом… – он тяжело сглатывает, и его взгляд окончательно тускнеет. – Да. Потом началась самая банальная трусость. Я же больше не был прикован к постели и больше мои прежние оправдания не работали. Нужно же было тебе в глаза как-то смотреть...
Он произносит это на удивление спокойно, ровно, даже не пытаясь придумать себе очередную красивую отмазку.
– Да. Чем лучше мне становилось, чем крепче я вставал на ноги и чем больше денег начинал зарабатывать, тем страшнее мне было просто взять, приехать и посмотреть тебе в глаза. Потому что с каждым прожитым месяцем я всё отчётливее понимал, какой масштаб катастрофы я сотворил своими собственными руками. Ну и что бы я тебе сказал, а? Прикатился бы такой красивый спустя время и выдал: «Привет, Томка! Я тут восемь месяцев усиленно делал вид, что счастлив с другой, пока ты меня проклинала и беременная корячилась, но теперь я здоров, люби меня обратно»? Или, может: «Извини, что бросил тебя в самый тяжелый момент, я больше так не буду»? – Илья невесело усмехается собственным словам. – С таким гнилым багажом за спиной счастливое совместное будущее не строят, Тома. Это утопия. Я был на все сто процентов уверен, что ты уже давно устроила свою жизнь, нашла себе нормального, адекватного мужика без сломанной психики и создала крепкую семью. И я решил… решил, что для всех будет лучше, если я так и останусь главным подонком в твоей биографии, чем снова полезу со своим рылом в твою налаженную жизнь и всё там переломаю.
Внимательно всматриваюсь в его лицо, подмечая новые морщинки у глаз и эту горькую складку у губ. Сколько же дров мы наломали, просто обалдеть можно.
– Знаешь… – со вздохом произношу я. – Если посмотреть на всё это трезво, то мы ведь тогда оба сделали всё абсолютно неправильно. Перехитрили сами себя.
Илья молча, согласно кивает.
– Да. Тут ты права. Наворотили делов.
– Но только учти, что нашего прошлого уже не вернуть. Его больше нет, оно сгорело.
– Нет.