Страница 74 из 84
Глава 41.
До материнского дома я доезжаю уже глубоко затемно. Торможу машину у обочины и несколько минут просто сижу в салоне, не глуша мотор.
Сколько раз за последние годы я давал себе клятвенные обещания приезжать сюда чаще, хотя бы раз в месяц, просто звонить не набегу между совещаниями, а нормально?
И каждый раз, как назло, находились какие-то сверхважные, неотложные дела, которые казались мне тогда ужасно важными.
А ведь именно мама была всё время рядом. Поддерживала меня и ухаживала за отцом, помогала мне встать на ноги и хоронила отца...
И как только я встал на ноги, сразу побежал по своим делам. Работа, работа, и снова работа. А женщина, которая подарила мне жизнь и посвятила ее добрую часть мне, осталась где-то там. На втором плане.
Человек вообще, если разобраться гениальный мастер по нахождению благовидных оправданий для собственной душевной глухоты.
Только вот матери от всей этой моей веской и уважительной херни ни жарко, ни холодно. Ей просто сына живого увидеть хочется, а не слушать отчёты о моих трудовых подвигах.
Я глушу двигатель, поднимаюсь по ступенькам и чувствую себя не суровым бизнесменом, а нашкодившим пацаном, который пришёл с улицы получать заслуженного ремня.
Входная дверь распахивается почти сразу, стоит мне только ступить на этаж. Походу, она мою машину ещё из окна увидела.
– Илюшка? – мама застывает на пороге, удивлённо и настороженно рассматривая меня. – Господи, ты чего это так поздно, без звонка? Случилось чего?
В сущности она, вообще совсем не изменилась за эти годы. Всё та же невысокая, ладно скроенная, крепкая женщина с неизменной короткой стрижкой и невероятно внимательными, видящими меня насквозь глазами.
Только вот седины на висках за последнее время стало в разы больше, да мелкие морщинки лучиками разбежались от уголков глаз.
По сути моя заслуга. Сыночка-корзиночка, чёрт меня дери, заставляет её всю жизнь волноваться.
– Давай, проходи живее в дом, не стой на сквозняке, – командует она, но стоит мне переступить порог и попасть под свет прихожей, как она сразу, моментально замечает выражение моего лица. – Так... Я не поняла. Что у тебя опять стряслось? На тебе же лица нет.
– Мам, да там такое дело... – начинаю я глухо, пытаясь на ходу расстегнуть куртку.
Но она мне даже договорить не даёт, бесцеремонно перебивая и увлекая за собой по коридору:
– На кухню шагом марш. Быстро. Даже слушать ничего не хочу на голодный желудок. Накормлю тебя сначала нормально, человека из тебя сделаю, а потом уже будешь свои беды да катастрофы рассказывать, никак иначе.
Я невольно, усмехаюсь себе под нос, послушно шагая за ней. Вот за что я всю жизнь до безумия люблю мать, так это за её эту чисто местечковую, бронебойную логику.
Через каких-то десять минут передо мной на столе уже исходит ароматным паром полная тарелка наваристого борща со сметаной, а мама садится прямо напротив, по привычке подперев подбородок ладонью, и замирает. Ждёт.
– Ну. Выкладывай давай, не томи душу.
Я долго молчу, тупо мешая ложкой этот борщ и не зная, с какого бока вообще подступиться к своему рассказу. Потом тяжело, шумно выдыхаю через нос и выдавливаю:
– Мам... Тут такое дело, в общем...
– Илья, не тяни кота за хвост, у меня и так предчувствие весь вечер нехорошее, – жёстко осаживает она меня.
– У меня сын есть. Вот.
На кухне воцаряется тишина. Несколько бесконечных секунд мама просто сидит неподвижно и смотрит на меня в упор и не моргая.
– Что?.. – наконец очень тихо переспрашивает она, словно ослышалась. – Что ты сейчас сказал?
– Сын у меня. Мальчик.
– Ты...
Она судорожно ловит ртом воздух.
– Ты сейчас это мне серьёзно говоришь? Не шутишь же?
Вместо ответа просто киваю, глядя ей прямо в глаза, чтобы она видела, что мне сейчас вообще не до шуток.
– Ему уже восемь лет.
Мама на секунду закрывает глаза, с силой зажмуриваясь, словно пытается переварить эту информацию, а потом открывает их обратно.
– От...
Договаривать эту фразу до конца ей, в принципе, даже не приходится. Ей не надо объяснять, она у меня умная женщина и прекрасно помнит всю мою подноготную.
– От Томы? Да?
– Да. От неё.
Она вдруг резко поднимается со своего стула, шумно отодвигая его в сторону, и быстрыми шагами обходит обеденный стол, направляясь прямиком ко мне.
Я, честно говоря, чисто на старых армейских рефлексах уже группируюсь и вжимаю шею в голову, думая, что сейчас мне прилетит весомый, законный подзатыльник за всё моё многолетнее враньё и косяки.
Но вместо этого мама неожиданно обнимает меня за шею.
– Господи... – шепчет она сдавленно. – Господи, у меня, значит, внук есть... Родной внук уже большой растёт...
Она как-то судорожно, нервно смеётся сквозь подступающие слёзы и тут же, не стесняясь, начинает плакать в голос, утыкаясь лбом мне в затылок.
– Господи, Илюшка, ну как же так-то...
А потом она в секунду отстраняется от меня, лицо её моментально трезвеет, принимает суровый боевой вид, и она со всего размаху отвешивает мне хлёсткий, сочный подзатыльник .
– Ай! Мам, ты чего?! – вскрикиваю я, потирая ушибленное место.
– Того! Заслужил, засранец ты этакий, ещё мало получила твоя дурная башка! – вытирает она слезы тыльной стороной ладони.
– Ну послушай...
– Молчи, я сказала! – перебивает она, и тут же мне прилетает ещё один хороший, увесистый подзатыльник, от которого я едва носом в борщ не втыкаюсь. – Ты совсем, что ли, дурак?! Голова тебе только для того, чтобы шапки носить нужна?!
– Да мам, ну дай сказать...
– Восемь лет! – она уже почти кричит. – Это столько лет у тебя где-то на стороне сын растёт, мой внук кровный, а я, родная бабушка, сижу тут ничего об этом не знаю! Ты как вообще это допустить мог, чудище?!
– Да я сам только об этом узнал, понимаешь ты?! Случайно...
– Не перебивай мать, когда с тобой разговаривают! – рявкает она так, что я невольно затыкаюсь. – Сначала молчком отправился с автоматом наперевес бегать. А теперь ещё и это...
Мать начинает стремительно нарезать круги по кухоне.
– То есть, давай-ка мы с тобой по полочкам всё разложим, сынок, – произносит она, резко оборачиваясь ко мне и всплескивая руками. – Ты все эти долгие годы сох по Томке и убивался так, что на тебя смотреть было тошно? Любил её одну, как проклятый, спать нормально не мог? Ни одну бабу в свою жизнь близко подпустить не мог, потому что все они тебе её одну напоминали?
– Да...