Васильки на подоле

Глава 39

В последующие недели Соня окончательно убедилась, что светское общество – не ее стихия.

После контрактового бала ей неожиданно доставили приглашения от всех именитых горожанок и, под чутким руководством бабушки, новоиспеченная княгиня Оржеховская смиренно посещала всевозможные обеды, ужины, чаепития, танцевальные и музыкальные вечера.

Зимний сезон в Киеве был главным светским периодом года. Он начинался с Крещения и продолжался до Масленицы. Чтобы успеть на все мероприятия в столь сжатые сроки, порой в один день приходилось присутствовать в трех, четырех или даже пяти домах. Давалось Соне это весьма непросто. Чтобы отвечать на все приглашения и выдерживать такой ритм, требовалась немалая сноровка и выносливость. Она же не обладала ни тем, ни другим.

Она смертельно уставала пытаясь уследить за стремительно меняющимися темами разговоров, за сплетнями и слухами, обсуждавшимися в гостиных, а необходимость все время сохранять самообладание и придумывать остроумные реплики выжимала из нее последние силы.

Чтобы хоть как-то перевести дух во время таких визитов, Соня нередко уединялась в укромных уголках, или просто уезжала раньше других. Поэтому для киевских дам София оставалась невидимкой. Поначалу они еще могли позлословить на ее счет, или перемыть косточки за спиной, но чаще просто не замечали. Про ее присутствие забывали, мнением не интересовались. Соне начинало казаться, что ей высылают приглашения только из уважения к бабушке. А она сама, тоже из уважения к ней, не позволяла себе пропустить очередное женское собрание, где из раза в раз говорили на одни и те же темы.

Однажды, в середине февраля, на чаепитии у Оболонской, Соня стала невольным свидетелем обмена сплетнями о Володе. Не обратив внимания на княгиню, скромно сидящую в отдалении, женщины начали обсуждать новые наряды, и разговор плавно скатился к персоне Оржеховского.

— Ах, у меня были такие надежды на Оржеховского! — жаловалась Оболонская. — Но они не оправдались! Пришлось вернуться к Шлейферу. Уж правду говорят, старый конь борозды не испортит.

— А ведь Шлейфер нас предупреждал! — подхватила баронесса Голишевская. — Мне тоже пришлось отказаться от его работы. Последнее платье мало того, что шилось в три раза дольше обычного, так еще и было безнадежно испорчено. Не знаю, что с ним делали, но когда его доставили, оно воняло… тухлой рыбой! А прямо посередине юбки было вылинявшее пятно! Я не смогла отдать его даже служанке. Пришлось выкинуть.

Женщины в гостиной ахнули.

— Одна моя знакомая… не буду называть имени, — продолжила Оболонская, напустив на себя заговорщический вид, — заказала у Оржеховского платье. Она заплатила втридорога, так как надеялась на исключительное качество. И что же? После двух прогулок оно расползлось, как старая сеть! Одни лохмотья!

— Так вот почему Оржеховского не допустили торговать на Контрактах! — вставила одна из гостий.

— Неудивительно, что Иосиф Абрамович в свое время выгнал Оржеховского из своей мастерской! — с торжествующим видом добавила баронесса.

— Как выгнал?

— Вы разве не помните? Много лет назад Оржеховский поступил к нему в обучение. Не прошло и трех лет, как Шлейфер выставил его.

— Но почему?

— Никто не знает, — пожала плечами Голишевская.

И, выдержав театральную паузу, задумчиво произнесла:

— Правда, я сейчас подумала… Фира Шлейфер так и не вышла замуж… А ведь она одного возраста с Оржеховским… Любопытно, почему?

— Вы намекаете, что…

— Ах, нет, ради Бога! — воскликнула баронесса, прижимая руку к груди в показном ужасе. — Я ни на что не намекаю! Бедная, невинная девушка… Кто знает, через что ей пришлось пройти.

В голосе женщины звучало сочувствие, но язвительная усмешка выдавала яснее любых слов.

— А вы, что думаете, Наталья Сергеевна? — поинтересовалась баронесса у Давыдовой.

— О чем?

— Вы променяли своего парижского мастера на Оржеховского. Не жалеете?

— Я думаю, что у Владимира Станиславовича воистину золотые руки! — безапелляционно заявила графиня.

Не желая больше слушать трепотню о муже, Соня встала и удалилась в соседний салон.

Это была музыкальная комната с большим роялем и рядами стульев. Через широкие раскрытые двери доносился гул голосов из гостиной, но София уже не вслушивалась. Приблизившись к окну, она остановилась около цветущей камелии в кадке и устремила взгляд на оживленную Шелковичную улицу.

Ее уединение продлилось не долго. Графиня Давыдова с сестрой Полиной, в замужестве Пашкевич, приехавшей на Контрактовую ярмарку, решили посплетничать вдали от чужих ушей. Женщины зашли в салон и, не заметив Сони, расположились в нескольких шагах от нее.

— …мы так долго болтали! — тихо говорила Наталья Сергеевна, словно опасаясь, что кто-то услышит. — Видимо, ему скучно с его скромницей-женой. Даже не знаю, о чем с ней можно поговорить…

— Право, мне было бы неловко, если бы мой любовник разбирался в модах лучше меня, — так же тихо отвечала Пашкевич.

— Напротив, глупая! — улыбнулась Наталья Сергеевна. — Это непередаваемое чувство, когда мужчина может не только раздеть тебя до, но и полностью одеть после. А с крючками и завязками справляется лучше любой горничной!

— Я все равно удивлена, что он простил тебя. Ты слишком сильно задела его самолюбие.

— Так он сам написал мне! От него ушли Оболонская и Голишевская. Ему нужна титулованная заказчица. И я воспользуюсь этим!

Догадавшись, что женщины говорят о Володе, Соня застыла и уставилась на них.

— У Оболонской чувство вкуса, как у кухарки, — скривившись сказала Полина. — Да и ходила она к нему исключительно, чтобы пристроить дочерей. Но почему Голишевская?

— Не знаю, — пожала плечами Давыдова. — Этот нелепый скандал в его мастерской слишком ничтожный повод, чтобы отвадить такую, как Голишевская. Она так хотела утереть мне нос, что платила вдвое больше за каждый наряд. Да и платья у Володеньки отменного качества! Уж я-то знаю! И в Петербурге меня никто не разоблачил. Все действительно поверили, будто это французский мастер!

Пашкевич наклонилась прямо к уху Давыдовой.

— А что за странные намеки на Оржеховского и дочь Шлейфера?

— Глупости какие-то, — отмахнулась Давыдова. — Я знакома с Фирой. Она изумительная белошвейка! А замуж не вышла в пику отцу, который вознамерился передать мастерскую в наследство ее мужу. Она сама хочет управлять ей.

— Так за что же тогда Шлейфер ополчился на Оржеховского?