Страница 67 из 118
Володя не раз наблюдал, как женщины, обделенные любовью и лаской навсегда теряли себя. Ранимые и чувствительные натуры угасали, как свеча на сквозняке. Те же, кто обладал более твердым характером, ожесточались, превращаясь в невыносимых мегер.
Он не хотел этого для Каси.
Как не хотел того же и для Сони.
Он пытался защитить ее от этого фарса. Оградить от обид и разочарования, накапливающихся годами в супружеских спальнях, от ложных ожиданий, наигранности и фальши.
Взамен он предлагал ей всего себя. Свою нежность, внимание, заботу. Он бы холил ее, носил на руках, восхищался каждым взглядом, каждым движением, вдохновлялся ею, как художник Музой.
«Творец должен быть свободным от оков!» — часто повторял Леруа.
Именно поэтому Оржеховский и не собирался жениться. Он хранил эту мысль, как завет, как оберег. Свобода была его личным алтарем, той самой высшей ценностью, за которую он готов был расплачиваться одиночеством и непониманием.
Быть свободным значит быть сильным. А в браке ему мерещилось удушье. Он бы не вынес, если бы однажды осознал, что сам превратился в деспота, лишившего его прекрасную Музу воли к жизни.
Только почему сейчас эта сила казалась тяжким бременем? Почему он не мог избавиться от чувства отвращения к самому себе, которое, поднимаясь из глубины души, обжигало горло и оставляло горький привкус на языке?
Володя оперся локтем на оконную раму. Он закрыл глаза и перед ним возникло бледное испуганное лицо Сони, ее искаженные болью и презрением черты…
Он резко отшатнулся и замотал головой.
Вернувшись к столу, Володя стал рыться в ящиках в поисках карандаша и бумаги. Обнаружив графин с венгерским вином, он отхлебнул немного и сел за эскизы, надеясь, что в рисунке обретет спасение.
Но не прошло и минуты, как он ужаснулся еще больше!
Музы покинули его!
***
— Господа, как хорошо, что вы пришли! — воскликнула Клавдия Кирилловна, заламывая пухлые руки, когда перед домом Оржеховского появились Антон Филиппович Бессонов и Алексей Иванович Виртушинский. — Ума не приложу, что делать!
Этим утром она наведалась по очереди сначала к одному, затем к другому и пожаловалась, что хозяин уже который день не приезжает в лавку, не показывается в городе, а в дом к нему самому не пробиться. И поведала о странном поведении Володи в последнюю встречу.
— Где он? — спросил Бессонов.
— Не имею понятия! Этот изверг не пускает меня дальше сеней!
— О ком это? — поинтересовался Виртушинский.
— Должно быть, о Якове, — предположил Бессонов.
Антон Филиппович постучал в дверь. Едва швейцар открыл, он оттолкнул изумленного слугу и бесцеремонно ворвался в дом. За ним, не мешкая, бодро двинулись Виртушинский и Клавдия Кирилловна.
— Веди нас к Оржеховскому! — потребовал Антуан, остановившись в передней.
— Барин не принимают, — растерянно отозвался швейцар.
— Где он? — повторил вопрос Бессонов.
— Его сиятельство не принимают! — подтвердил камердинер, явившийся на шум из глубины особняка.
— Я не спрашивал, принимает он или нет! — вскричал Бессонов. — Я хочу знать, где он!
— Я не дам вам пройти, сударь! — стоял на своем Яков.
— И все же тебе придется!
— Он в кабинете, — вдруг донесся негромкий голосок Катаржины, выглянувшей из-за дверей гостиной.
Все головы, как по команде, повернулись к ней.
— Вы, наверное, Катерина Станиславовна? — догадался Виртушинский.
Кася кивнула. Ее глаза были красными, щеки припухшими от слез.
— Объясните нам, что случилось?!
— Володя заперся в кабинете неделю назад и с тех пор больше не показывался. Я очень волнуюсь, — шепотом добавила она.
— Мы здесь именно за этим, милая барышня, — любезно сказал Бессонов, не в силах удержаться, чтобы не улыбнуться хорошенькой девушке.
— Яков, проведи их! — распорядилась Кася.
Камердинер, явно не желавший выполнять поручение, демонстративно выпрямился, выкатив грудь колесом, и с кислым выражением лица пригласил следовать за ним.
Миновав несколько гостиных, мужчины, Кася и Клавдия Кирилловна замерли перед массивной дубовой дверью и слегка отворили ее. В нос ударил спертый запах непроветриваемого помещения, перегара, табака и испорченной еды. Шторы были плотно задернуты. Повсюду – на полу, столе, мебели – были разбросаны смятые или разорванные листы бумаги. В темном углу, запрокинув голову, развалился в кресле Владимир Оржеховский. В его ослабевших пальцах болтался на весу бокал, из которого на ковер выливались остатки спиртного.
Они вошли внутрь.
Виртушинский раздвинул шторы и распахнул окно, впуская в комнату вместе с шелестом осеннего дождя влажный холодный воздух. От резкого света Оржеховский проснулся и, заслонив глаза рукой, недовольно замычал.
Бессонов тем временем взглядом знатока осмотрел батарею пустых графинов, понюхал содержимое нескольких бокалов.
— Венгерское… Мадера… Водка… — перечислял он. — Оржеховский, ты что, обнес отцовский погреб?!
Антуан приблизился к другу, склонился над ним, но тут же отпрянул, скривившись от неприятного запаха. Он похлопал Володю по небритым щекам.
— Просыпайся, пропойца!
Володя проворчал что-то невнятное.
Бессонов не унимался.
— Вставай! Вставай!
— Отстань! — отмахнулся Володя.
— Чего ты тут пьянствуешь? Да еще и один! Хоть бы нас позвал!
— Она покинула меня… — пробормотал Володя.
— О ком это он? — Антуан удивленно глянул на Виртушинского.
— Похоже, о Соне…
Алексей поднял со стола несколько рисунков, на которых отчетливо проступали черты лица и фигуры Софии Ковальской. Они были выполнены в изящной, светлой манере, придававшей девушке эфемерность, словно она была соткана из воздуха и света. В нижнем углу стояла дата: июль 1820. А рядом лежали разорванные и измятые новые эскизы. В них не было ни легкости, ни красоты. Грубые, ломаные линии формировали темные, безобразные силуэты, напоминавшие чудовищные тени.
— Володя, что стряслось? — обеспокоенно осведомился Виртушинский.
— Моя Муза… — промямлил Оржеховский.
— Что с ним? — взволнованно прошептала Катаржина.
— Ne vous inquiétez pas, ma chère[1]! — ответил Бессонов с очаровательной улыбкой.
— Барышня, давайте обождем в гостиной за чашкой чаю, — предложила Клавдия Кирилловна. — Господа справятся и без нас.
С этими словами она приобняла девушку за плечи и с деликатной настойчивостью повела к выходу.