Васильки на подоле

Постепенно дискуссия улеглась. Гости снова начали делиться на небольшие группы, некоторые откланивались и уезжали.

Графиня Петровская как раз поднялась, чтобы распрощаться с Софьей Алексеевной, когда в глубине комнаты вспыхнул спор о крепостном праве. Князь Волконский, гостивший у Раевских, ярый сторонник отмены крепостничества, громко доказывал, что существующий порядок вещей не только бесчеловечен, но и губителен для будущего. Его оппонент, помещик Трощинский, не менее эмоционально отвечал, что освобождение крестьян приведет к хаосу и разорению поместий.

— Это позор для цивилизованного общества! — возмущался Волконский. — Не может человек принадлежать другому человеку, это противоестественно! Разве разумно ожидать истинного процветания страны, когда половина его жителей обречена на рабское существование?

— Но такой уклад сложился давным давно! — с жаром протестовал Дмитрий Прокофьевич. — И не просто так! Мы, дворяне – щит и меч империи! И ваш мундир, Сергей Григорьевич, тому яркое подтверждение! Мы били Наполеона под Вязьмой и Малоярославцем! А смогли бы вы скрестить вашу шпагу в сражении, если бы вам пришлось в это время держаться за плуг?!

— Если такие порядки когда-то были введены людьми, значит, в наших силах решить и обратное!

— Глупец! — внезапно проворчал Бессонов. — Ваши речи грозят смутой, которая, в итоге, погубит государство, о благе которого вы так печетесь! Вы этого хотите? Неужели вам мало примеров вокруг?! Франция?! Испания?!

Его привычная веселость и легкость вдруг улетучились, он выглядел мрачнее тучи. Князь недоуменно посмотрел на него.

— Простите, сударь. Не припомню, чтобы мы были знакомы.

Антон Филиппович встал и отвесил галантный поклон.

— Разрешите представиться. Маркиз де Бессон де Фуа! — произнес он на французском. — Правда, не уверен, что могу пользоваться этим титулом, ведь мой отец не успел передать его мне до того, как его убили. Его растерзала та самая чернь, права которой вы так рьяно отстаиваете! А мать, изнасилованная и раздавленная горем, скончалась позже в тюрьме. Меня спасла эта героическая женщина, — он указал на свою тетушку Жанну Андреевну де Виллар, сидящую на диване подле хозяйки салона. — Она вынесла меня, младенца, из горящего шато и увезла из страны. И вот я снова вас спрашиваю – вы такой же судьбы хотите своим детям?

— Ваша история заслуживает неподдельного сочувствия, маркиз, — ответил тоже на французском Волконский. — Однако разве это не еще один яркий пример того, что может случиться, когда между сословиями возникает слишком большая пропасть? И те, кто сильнее, не хотят слышать тех, кто слабее?!

— Вы так ничего и не поняли! — разочарованно воскликнул Бессонов.

Махнув рукой, он развернулся и удалился.

В комнате повисло неловкое молчание. Раевская решила, что вечер следует завершать и радушно поблагодарила всех за визит.

Поблагодарив Софью Алексеевну в ответ, гости начали расходиться.

Улучив момент, Оржеховский подошел к Соне.

— Вам подобные речи, наверное, кажутся слишком смелыми? — предположил он.

— Скорее, излишне откровенными, — после недолгого раздумья молвила девушка. — Я считаю, что каждый из споривших, искренне желает справедливости для всех…

Она замолчала, подбирая слова.

— Но… — подбодрил ее Володя.

— Но я не уверена, что за пылкими фразами скрывается истинное намерение что-то изменить. Говорить всегда проще, чем действовать.

Володя изумленно вскинулся на девушку, словно не ожидая от нее таких слов. Сказать он ничего не успел, так как к ним приблизился князь Волконский.

— Сударь, вы ведь тот самый Оржеховский, если я не ошибаюсь?! — спросил он.

— Поскольку иных ныне живущих Оржеховских нет, то, видимо, да, — сдержанно ответил Володя.

— Вы не участвовали в споре… А мне бы очень хотелось услышать ваше мнение!

— Почему именно мое?!

— Мне известно о вашей судьбе. Бывший крепостной, унаследовавший титул князя… Неужели вы никогда не желали, чтобы рабства не существовало вовсе? Не думали, как бы сложилась ваша жизнь, родись вы свободным?

— Всегда полагал, что моя жизнь сильно бы не поменялась. Кроме всего прочего, я еще и бастард. Детей, подобных мне, не жалуют в обществе.

— Еще один повод к отмене этой постыдной практики, не так ли?! Ведь если не будет крепостничества, не будет и возможности баринам пользоваться униженным положением крестьянок!

Володя негромко хмыкнул.

— Даже если вы каким-то волшебством отмените крепостничество, вы не отмените законы мироздания, в котором сильный всегда будет пользоваться слабым.

— Это отговорка! — возразил князь. — Если мир несовершенен, это не повод оставлять все, как есть. Разве не наш долг – стремиться его улучшить?

— Несомненно! В этом я с вами согласен!

— Тогда в чем же противоречие? — удивился Волконский.

— Ваши лозунги прекрасны! Но это лишь лозунги. Я предпочитаю действие!

Князь пристально посмотрел на Оржеховского, но ничего не ответил.

Оржеховский молча откланялся и удалился вместе с Золотаревым.

Соня долго провожала его взглядом, чувствуя, как в сердце нарастает смутная тревога. Ей казалось, что слова, сказанные этим вечером, еще обретут силу и изменят судьбы многих, кто присутствовал сегодня в салоне.