Страница 49 из 118
Дородная женщина и две крепкие девушки ловко оттеснили Соню от Володи, словно она была для них пустым местом. Оржеховскому явно пришлось не по душе, что их прервали, но тем не менее он вежливо поздоровался.
— Добрый день, Анна Петровна.
— Какое счастье, Владимир Станиславович! Вы вернулись! Мне вчера сказали, что вы в городе, а я не поверила!
Она резво выпихнула вперед дочерей.
— Вы ведь помните Татьяну и Людмилу? Мы были зимой у вас на примерке!
— Безусловно! К сожалению, я тогда вынужден был поспешно уехать…
— Ничего-ничего! Ваши помощницы сделали все отлично!
Оржеховский любезным тоном справился у барышень, понравились ли им их новые платья, и они зардевшись поблагодарили его.
— Нам к грядущему сезону срочно нужно обновить гардероб! — заявила Оболонская. — Когда вы готовы принять нас?
— Я рад видеть вас в любой день! К тому же, я как раз привез партию отменного шелка из Парижа!
— Парижский шелк! Изумительно! А какого цвета? Моей Людмиле нужны розовые тона, в них ее кожа выглядит безупречно. А вот Татьяне, напротив, лучше голубые. Они подчеркивают красоту ее глаз! Только полюбуйтесь! — и приподняла за подбородок лицо младшей дочери.
Анна Петровна еще долго без умолку щебетала, перескакивая с одной темы на другую – от новых фасонов платьев до успехов старшей дочери в игре на фортепиано. Володя участливо кивал, но все больше отстранялся, пока, наконец, не прервал ее с учтивой невозмутимостью. Подав руку Соне, он приподнял боливар, и уверенно повел девушку прочь.
— Значит, вы были в Париже? — поинтересовалась София, когда они продолжили путь.
— Нет, я был в Петербурге, а потом в Василькове. Решал вопросы наследства.
— А как же шелк?
— Он доехал благополучно и без моего участия. Последние полгода я едва ли уделял время магазину. Но если кто-нибудь узнает, что на самом деле всем заправляют мои помощницы, у меня перестанут покупать платья!
Володя заговорщически глянул на Соню.
— Так что прошу, не выдавайте меня!
Соня с любопытством посмотрела на него.
— Вы же теперь состоятельный человек! Вам нет нужды заниматься ремеслом, чтобы прокормиться!
— Я работаю не ради денег, а для души. Это единственная страсть в жизни, которая движет мной. Однако с тех пор, как я вернулся в Киев, я занят чем угодно, только не тем, к чему действительно лежит сердце!
— Поразительно! — пробормотала Соня. — Многие уверяют, что им для счастья не хватает капитала… Мой отец был очень богат и очень несчастен. Он мог купить все, что пожелал бы, но того, чего хотел больше всего – сына и дворянский статус – он так и не получил. Вы разбогатели без особых усилий, но тоже недовольны…
— А вы наблюдательны! — заметил Оржеховский. — Вы считаете, что не в деньгах счастье? В чем же тогда?
— Быть может, в любви?!
Володя негромко рассмеялся.
— Я сказала что-то не то? — спросила Соня.
— Нет! Просто вы излишне романтичны… Впрочем, я не осуждаю вас. Напротив, было бы странно слышать циничные речи от столь юной особы.
— Стало быть, вы не верите в любовь?
— Я никогда ее не встречал.
— Но это ведь не значит, что она не существует вовсе! — возразила Соня.
— А вы? Часто ли вы встречали ее? У вашего отца, его жен, знакомых…
— Я полагала, что любила Виктора… — тихо произнесла София. — Но теперь понимаю, что совершенно его не знала. Я любила фантом.
— Виктор был вас недостоин, — так же тихо ответил Володя. — Вы были бы с ним несчастны.
На этом разговор угас. Дальше они шли молча.
Володя провел Софию до дома графини.
На улице перед ним царило оживление. До большого ежегодного приема Марии Александровны было меньше недели, поэтому к особняку каждый день прибывали телеги с продуктами, вином, цветами для украшения залов и другой утварью.
Как раз, когда Соня и Володя приблизились, у парадной двери затормозил извозчик, и мужики начали выгружать из телеги большие ящики. К ним тут же выбежал швейцар и принялся ругать тупиц, не понимающих, что нужно подъезжать к черному входу, а не к парадному. Эта сцена так развеселила Соню, что она рассмеялась.
Она все еще улыбалась, когда они вдвоем ступили в сени.
В доме царила послеобеденная тишина: графиня отдыхала в своих покоях, слуги, воспользовавшись возможностью, прикорнули кто где. Соня подумала, что стоило бы пригласить Оржеховского на чай, но прежде, чем успела сказать хоть слово, он неожиданно взял ее за руку. Девушка обернулась и встретилась с ним взглядом.
— Соня, у вас необычайная улыбка! — завороженно прошептал он.
Несмело проведя пальцами по ее щеке, Володя аккуратно заправил за ухо выбившийся локон. Он склонился ниже. Его дыхание, легкое и прерывистое, обожгло кожу. Губы были так близко, что она чувствовала их тепло. Замерев в сомнении, он колебался между необходимостью немедленно отступить и непреодолимой тягой поцеловать ее.
Володя посмотрел ей глаза. В них не было ни страха, ни отвращения, лишь затаенное волнение.
Осторожно он прильнул к ее устам.
Соня вздрогнула, но не отпрянула. Мягкое почти невесомое прикосновение его губ было сладко, как первый глоток вина. И пьянило так же. Знакомый аромат лаванды окутал ее, затуманивая разум. Все вокруг внезапно исчезло, кроме этого хрупкого мига – нежного давления его губ, трепета в собственной груди, смятения и робости, которые таяли, уступая место чему-то новому, ослепительному и пугающе желанному.
Володя крепче прижал ее к себе. Его рука скользнула по спине, ладонь легла на плечо, и в этом движении была такая чуткость и такая сила, что у нее перехватило дух.
Но вдруг, будто опомнившись, он разомкнул объятия.
— Простите! — хрипло вымолвил он.
Володя отступил с растерянным и почти виноватым видом.
Задержавшись еще на секунду, он поспешно вышел, оставив Соню одну в пустых сенях с бешено стучащим сердцем, губами, хранящими след его поцелуя, и пылающими от смущения щеками.
_____________
Дождались! ? Как вам поцелуй: слишком нежный или в самый раз? И главное: зачем он извинился? Делитесь теориями в комментариях!