Страница 39 из 118
Однако уже на следующее утро перед лавкой на Покровской возник лакей в ливрее Оржеховских. Полагая, что его хотят заманить на похороны, Володя попросил Клавдию Кирилловну прогнать слугу. Лакей удалился, но через пару часов вернулся и не уходил до тех пор, пока Володя сам не вышел к нему.
— Мне нет никакого дела до князя и его семьи! — раздраженно вскричал он.
— Князь помер, — пробормотал слуга и, передав записку от Якова, убрался восвояси.
Оржеховский воспринял известие равнодушно. Пожалуй, ему было бы впору испытать радость от того, что ненавистный человек наконец отправился в ад, но христианские заповеди были ему не чужды, поэтому злорадствовать он не стал. Тем не менее, в ближайшее воскресенье после службы в церкви он зажег лишь одну свечу – в память о матери. Зажигать вторую в память об отце он не пожелал.
С тех пор вестей из дома Оржеховских Володя не получал. Он уже было решил, что отец больше не побеспокоит его с того света, когда в магазин нагрянул камердинер Яков.
— Завещание князя, — произнес мужчина, протягивая большой конверт. — Он все отписал вам.
— Я не нуждаюсь в его подачках! — упрямо ответил Володя.
— Знаю! — буркнул Яков. — Вы только о себе и твердите: «
Я
не хочу!», «
Мне
не надо!», — передразнил он Володю. — Вы о ком-то кроме себя хоть раз заботились?! Князь назначил вас опекуном сестры до ее полнолетия. К тому же теперь под вашей ответственностью двести крепостных и несколько десятков слуг, как в городском особняке, так и в усадьбе. О них подумайте!
Бросив бумаги на прилавок, камердинер развернулся и с недовольным видом вышел.
Володе стало не по себе после слов Якова. Пристыженный обвинениями в черствости и эгоизме, он заперся в мастерской.
Он не хотел ни чужих денег, ни чужих титулов… С самого детства он, «маленький байстрюк», твердо усвоил, что может рассчитывать только на себя. Чтобы выбиться в люди, ему приходилось вкалывать за двоих. В мастерской Леруа он, словно привязанный, ходил за мэтром, впитывая каждое слово, до поздней ночи корпел над эскизами, по долгу оттачивал умения в шитье и рисовании. До сего момента он двигался по начертанному пути, натыкаясь, как на успех, так и на неудачи. Успех окрылял, неудачи – заставляли учиться на ошибках.
Но все, чего он достиг, было заработано собственным трудом и упорством!
Теперь же деньги Ковальского, наследство отца, внезапно свалившееся на голову, будто умаляли его старания. Будто любой теперь мог показать на него пальцем, и сказать: «Глядите, ему просто повезло!»
Хотел он лишь одного – созидать красоту! А что в этом мире могло быть красивее, чем женщина, одетая в изысканный наряд?! Амбиции толкали его к масштабным формам. Он хотел шить не только конфекционные платья для мещанок. Он хотел преобразить каждую женщину, видеть ее радость, когда она смотрит в зеркало и находит себя привлекательной. Хотел большую мастерскую, где его замыслы обретали бы плоть и кровь, где его талант мог бы дышать полной силой, не натыкаясь ни на какие преграды.
Усадьба с крепостными, опека над сестрой, груз новых владений… Все это опутает его по рукам и ногам долгами, хлопотами, обязательствами… Намертво похоронит все мечты!
Работа не клеилась. Перед мысленным взором попеременно появлялись то печальные глаза единокровной сестры Катаржины, то такие же – Сони Ковальской.
Вспомнив, убогое платье, в котором София была в их последнюю встречу, он решил порадовать девушку красивым нарядом. Жест пустяковый, почти формальность, но это был единственный способ, каким он умел расплачиваться.
Пока рисовал эскизы, выбирал материал, разрезал и сшивал полотна, он не притронулся к документам. Клавдия Кирилловна забрала их с витрины и надежно спрятала за печью в кухне. На второй день женщина не выдержала, и принесла Володе тот самый конверт вместе с чашкой утреннего кофе.
— Отказываясь от ответственности, вы поступаете в точности, как ваш отец! — пожурила она Оржеховского.
И ушла, не став больше с ним разговаривать.
Пожалуй, более действенных слов нельзя было и отыскать.
На следующий день Володя подал прошение о принятии его в купеческую гильдию.
— Вы приняли решение? — строгим тоном осведомилась Клавдия Кирилловна.
Володя вздохнул.
— Как же мне разорваться? Как мне одновременно заниматься делами наследства и работать здесь?!
— А я вам тут на кой?! — возмутилась женщина.
— Вы справитесь с лавкой одна? — уточнил Володя.
— Можете на меня положиться! Все будет в лучшем виде! — заверила его, просиявшая Клавдия Кирилловна.
Женщина, и правда, проявила себя отличной управляющей. Каждый день наплыв покупательниц рос, словно грибы после дождя. Прослышав о капитале Оржеховского, а также о титуле, барыни и барышни слетались, будто мухи на мед. Клавдия Кирилловна, как настоящий дракон, охраняла покой Владимира, не давая девицам ломиться в его мастерскую и при этом ловко пользовалась ситуацией. Ни одна женщина не уходила от нее без покупки.
Объявилась вновь и баронесса Голишевская. Теперь в Киеве носить платья Оржеховского было куда престижнее, нежели далеких парижских мастеров, поэтому она заказала новый гардероб уже в открытую.
Оставив швеям необходимые эскизы и инструкции, а также наняв еще двух приказчиков, Оржеховский вместе с Яковом отбыл в столицу, чтобы уладить формальности с получением отцовского титула.
Вернувшись в конце весны, Володя обнаружил в лавке стопку заказов на несколько месяцев вперед. Работа кипела во всю, не затихая ни на минуту. Чтобы справиться с таким количеством заявок, Клавдия Кирилловна пригласила еще трех швей и двух закройщиц. А также арендовала комнаты на втором этаже, чтобы разместить новых работников.
Швейные цеха теперь переехали наверх. Там же она устроила для Оржеховского полноценную спальню, а рядом – более просторную и светлую комнату под его личную мастерскую, куда Володя сам перенес свои вещи. Освободившиеся помещения на первом этаже она переделала под комфортабельные примерочные.
Подготовив новые эскизы, Володя отправился в Васильков.
Теперь его внимания требовало отцовское поместье.