Страница 15 из 118
Глава 7
Проснувшись утром, Владимир Оржеховский поднялся на постели и, потирая затекшую шею, нащупал карманные часы. Стрелки показывали ровно восемь. За окном брезжил серый рассвет.
Обычно Оржеховский вставал гораздо раньше – привычка выработанная еще с детства, – однако, возвратившись накануне с бала, он ощутил небывалый прилив вдохновения, поэтому, скинув фрак, жилет и закатав рукава рубашки, принялся рисовать эскизы. Он просидел за столом допоздна и остановился, только потому, что прогорели свечи.
Ему вообще нравилось работать в тиши ночи или раннего утра. Пока город спал, бодрствовали Музы.
Зевая и потягиваясь, Володя подошел к столу. С чувством глубокого удовлетворения он оглядел свою работу. Наряды получились, что надо! Нежные и воздушные, они точно придутся по душе киевлянкам! По этим эскизам он пошьет не один десяток платьев и продаст их по очень выгодной цене, ведь – он хорошо выучил это – женщина никогда не поскупится на наряд, который подчеркнет ее красоту в выгодном свете.
Если
он продаст их…
В этом месте его мысли спустились с возвышенных материй к вполне земным проблемам. А именно к бюрократическим проволочкам, в которых он погряз, как в трясине. Уже минул пятый месяц, как он прибыл в Киев, а разрешение на открытие лавки так и не получил. Скромный капитал, привезенный из Парижа, заканчивался, а вероятность, что его, в конце концов, примут в гильдию таяла на глазах.
Склонив голову, он тяжело вздохнул. На глаза попалось письмо его парижского наставника Луи Ипполита Леруа – величайшего портного современности, в чьей швейной мастерской он проработал почти восемь лет. Его доставили вчера вместе с подшивкой последних номеров «Ла Бель Асамбле» и «Костюм Паризьен», и очередным предписанием оплатить штраф перед гильдией портных за работу вне цеха. Володя ни разу не замечал за Леруа склонность к сантиментам, но это было уже второе письмо, в котором он зазывал его обратно в Париж.
«Мой дорогой друг»
, — писал Леруа.
«Ваше решение задержаться на родине опечалило меня. Вы заверяли, что едете уладить семейные дела и не останетесь там. В самом деле, я сам себе удивлен, ведь я никогда не испытывал особой привязанности к своим ученикам, но мне не хватает вашего свежего взгляда и точных советов. Мне уже немало лет. Грустно это признавать. Я нередко задумываюсь о том, кому передать мастерскую. Вспоминая плеяду портных, которых взрастил, я нахожу, что лучшей кандидатуры, чем вы, мой друг, мне не отыскать.
Возвращайтесь!
Луи.»
А что если, и правда, все бросить и вернуться в Париж? Может, он зря послушал Бессонова и Виртушинского и позволил им уговорить себя снова поселиться в Киеве?
Этот город явно не благоволил ему. Он не был ласков ни когда Володю впервые привезла сюда одиннадцатилетним мальчишкой мать, ни теперь, когда он приехал снова двадцатишестилетним мужчиной. Не напрасно ли он тратит силы, пытаясь покорить его?!
Володя посмотрел на пачку ассигнаций и расписку Ковальского, которые вчера кинул на стол. Такая сумма, конечно же, все меняла! Но не лучше ли ее потратить на собственное дело в Париже, где ему рады стократ?! Или вложить в мастерскую Леруа, если тот действительно хочет передать ему ее?!
Ход мыслей прервал тонкий звон колокольчика на двери. В магазин вошла дородная женщина в тулупе и с корзиной в руках. Это была Клавдия Кирилловна Дьяченко, вдова сапожника. Похоронив мужа и двух сыновей, погибших в Заграничном походе, она осталась одна и нуждалась в посильной работе. Владимир нанял ее на должность приказчицы, но пока магазин не открылся официально, она служила скорее экономкой.
Проникшись к Володе материнскими чувствами, Клавдия Кирилловна каждое утро приносила домашней еды, топила печь и заваривала кофе. В течение дня она следила за порядком в лавке и за двумя швеями, также нанятыми Оржеховским.
— Доброе утро, Владимир Станиславович! — радостно поздоровалась женщина, когда Володя выглянул из мастерской. — Говорят, вы богачом заделались!
— Так вы уже знаете… — со вздохом произнес он.
Как же быстро здесь разлетаются слухи!
— И кто говорит?
— Да весь Подол гудит прям с утра! Все только и судачат, как ловко вы обчистили самого Короля Сластей!
Клавдия Кирилловна оставила верхнюю одежду и валенки в каморке у входа и с корзинкой в руках направилась на кухню.
— Я принесла вам подчеревины[1]! — сообщила вдова между делом. — Сейчас ее днем с огнем не сыщешь, но я попросила мясника, и он отложил специально для меня.
Часть дома, которую арендовал Оржеховский на Покровской улице рядом с одноименной церковью, состояла из четырех комнат. Первая – самая большая – служила главным залом. Здесь были высокие окна, свет из которых щедро лился на полки с рядами материй – английским сукном, лионским шелком, итальянским бархатом, индийским муслином, – а также на манекены с конфекционными[2] платьями для мещанок, которые тут же можно было подогнать под фигуру. Чуть поодаль сиротливо тосковали два роскошных вечерних наряда, которые Володя сшил в надежде, что они привлекут более взыскательную клиентуру.
Затем шли подсобные помещения. В одном, вместе со складом тканей, Владимир устроил швей, в другом – свою личную мастерскую. На тыльную сторону здания выходила последняя комната, в которой была сложена грубка, служившая и плитой для приготовления пищи, и источником тепла.
На втором этаже были предусмотрены спальни для ремесленников, обремененных семьями. Поскольку Володя не был женат, он решил не тратить лишние деньги и снять только первый. Он поставил кровать прямо в своей мастерской и ночевал там.
Пока Клавдия Кирилловна растапливала печь и хлопотала на кухне, Володя умылся и переоделся в свежую одежду. Когда он присоединился к ней, на столе подле сдобных румяных булочек дымился ароматный кофе.
Не в силах дождаться пока Володя позавтракает, Клавдия Кирилловна присела к нему за стол и с нескрываемым любопытством посмотрела на молодого мужчину.
— Значит, вы сможете наконец открыть лавку!? — осведомилась она. — Теперь у вас достаточно капиталу, чтоб вступить в купеческую гильдию! И нет больше надобности связываться со Шлейфером!
Володя тепло глянул на Клавдию Кирилловну. Всю жизнь она помогала мужу-сапожнику и отлично разбиралась в бумажной волоките, с которой неизбежно сталкивались ремесленники. Оржеховский ценил ее знания и прислушивался к советам.
— Может быть… — уклончиво ответил он.
Помявшись еще немного, Клавдия Кирилловна спросила: