Страница 104 из 118
Глава 44
В понедельник после Пасхи, Мария Александровна заехала навестить внучку. Графиня обнаружила Соню в гостиной, неподвижную и бледную, с совершенно потерянным видом. Уставившись невидящим взглядом куда-то перед собой, она машинально поглаживала Мими, умостившуюся на коленях.
Мария Александровна приблизилась и мягко поинтересовалась, что стряслось.
Соня вкратце пересказала ссору с мужем.
— Всего-то?! — по-доброму рассмеялась бабушка. — Вы разбежались по разным углам из-за каких-то платьев?
Она с теплой, немного снисходительной улыбкой глянула на внучку.
— Первые ссоры влюбленных – это всегда так волнительно!
Однако Соня не разделяла оптимизма бабушки. Напротив, ей казалось, что мир рухнул и ничего ужаснее, чем эта леденящая пустота и гробовое молчание от Володи, с ней уже не случится.
Мария Александровна поднялась с кресла.
— Поехали! — сказала она. — Я познакомлю тебя кое с кем!
И, прежде чем Соня успела запротестовать, добавила:
— Это очень важно для меня!
Удивленная неожиданно проникновенным тоном пожилой женщины, Соня внимательнее пригляделась к ней. Сегодня она выглядела иначе. На ней было скромное черное платье, кружевная косынка покрывала седые волосы, убранные с особой тщательностью. Однако не только наряд был необычным. Что-то еще неуловимо изменилось в ее облике. С нее будто слетел налет царственности, и она превратилась в обыкновенную женщину.
Заинтригованная внезапной переменой, Соня попросила горничную принести перчатки, шляпку и шаль и двинулась за бабушкой.
— А где Зинаида Ильинична? — спросила Соня, оглядываясь в поисках компаньонки.
— Сегодня она мне не понадобится… — загадочно ответила графиня.
Карета выехала с Липской и повернула направо к Цитадели. Проехав мимо Никольского собора и Арсенала, она остановилась у Печерской Лавры.
В Светлый понедельник в Киеве было принято раздавать милостыню у храмов, а в Лавре накрывали длинные столы для обездоленных и неимущих. Участие графини Петровской в благотворительности не стало для Сони неожиданностью. Она и сама с утра распорядилась отнести остатки праздничных яств к ближайшей церкви. Однако щедрость бабушки поражала. Казалось, Мария Александровна готовилась к этому дню особо. Лакеи выгрузили из кареты целый обоз: горшки со студнем, кашами и супами, корзины со свежим хлебом, домашней колбасой, крашеными яйцами, пасхами, пряниками и сушками, сдобой с вареньем и пирожками с изюмом, блинами с творогом и даже леденцами для детей.
Мария Александровна, как простая служанка, без тени высокомерия повязала на платье вышитый передник и, разместившись во главе стола, самолично раздавала еду беднякам, которые по очереди подходили к ней. В ее точных, выверенных движениях читалась не показная любезность светской дамы, а укоренившаяся привычка, словно она исполняла давний обет.
Соня помогала ей.
К полудню, когда солнце стало припекать макушку, они позволили себе короткую передышку. Мария Александровна отвела Соню в сторону, и они расположились на каменной скамье в тени раскидистой липы. Бабушка сидела молча, с неестественно прямой спиной. Ее пронзительный взгляд напряженно скользил по толпе, собравшейся во дворе Успенского храма.
Внезапно она вскочила с резвостью молодой девушки и быстро зашагала через двор. Ее целью оказался пожилой монах, появившийся из боковой калитки.
— Благословите, отче, — тихо молвила она, приблизившись.
Монах медленно повернулся и посмотрел на нее.
— Бог благословит, дочь моя! — отозвался он, осеняя ее крестом.
Фигура монаха была скрыта бесформенной поношенной рясой, плечи сгорбились под годами смирения и лишений, но в его осанке угадывалось благородное происхождение. Он был высок и худ, но худоба не была болезненной. Он скорее напоминал старое иссушенное на ветру дерево.
Больше всего Соню поразили его глаза. Из-под нависших седых бровей на нее глядели два ярких янтаря, удивительно теплого оттенка. В них не было ни суровости, ни отрешенности, а лишь бездонная светлая печаль и тихая мудрость, что сопутствует большим утратам.
— Вы позволите, отче, представить внучку?! — голос Марии Александровны дрогнул, выдав ее волнение. — Это София!
Он внезапно улыбнулся, и на миг в его лице вспыхнул отсвет прошлой жизни.
— Вы похожи на Веру… на вашу мать! — прошептал он.
— Даже слишком! — выдохнула графиня.
Они переглянулись и между ними повисло долгое молчание.
— Бог услышал ваши молитвы, Мария Александровна, — наконец сказал монах.
Он осенил их крестным знамением, и женщины отошли.
Они вернулись к беднякам и продолжили работу.
Несколько часов, которые они еще раздавали милостыню, Соня не проронила ни слова, хотя ее разбирало любопытство. Только, когда толпа поредела и они направились к карете, она спросила:
— Этот монах… Кто это был?
— Отец Михаил?
Графиня выдержала паузу.
— Когда-то этого мужчину в миру знали, как Михаила Федоровича… графа Петровского, — спокойно, почти монотонно проговорила она.
Соня застыла на месте, не в силах поверить собственным ушам.
— То есть… Это был…
— Да, — кивнула графиня. — Мой супруг. И твой дедушка.
Соня оторопело смотрела на бабушку.
— Но как это случилось?!
— Долгая история…
— Расскажите!
Графиня отпустила кучера и, оперевшись на руку внучки, не спеша двинулась по согретой солнцем мостовой.
— Мы познакомились при Дворе, — начала она. — Я была фрейлиной, он – камергером. Мы неоднократно виделись то там, то сям, но долгое время не могли заговорить друг с другом. И вот в один из вечеров нам удалось незаметно ускользнуть с бала. Мы спрятались под лестницей и проболтали до рассвета. А на следующий день он попросил моей руки.
Мария Александровна улыбнулась воспоминаниям.
— Я не задумываясь согласилась. И никогда не жалела. Мы были счастливы. У нас родилось четверо детей… Все пошло прахом, когда мы приехали в кортеже императрицы в этот город…
Она печально оглядела киевские холмы.