Страница 101 из 118
— Это вы о дочери купца?! Внучке крепостного, прицепившего к фамилии «ский» для важности?! — вскипела Давыдова, растеряв светскую учтивость. — Мой муж – граф Давыдов – знатнейший человек губернии, мой отец – барон Терлецкий в родстве с самими Шуваловыми!
— Не сомневайтесь, графам Петровским тоже есть чем похвастать! — парировала Мария Александровна.
— Мой муж был крепостным, — тихо, но отчетливо произнесла Соня. — Это, кажется, не мешало вам полтора года осыпать его симпатией и, как мастера и, как…
— Вы переступаете черту, сударыня! — прошипела Наталья Сергеевна, перебив Соню.
— А вы – рамки приличия!
— Да как вы смеете! — захлебнулась Давыдова.
— Дамы! Дамы! — с деланным негодованием воскликнула баронесса Голишевская. — Вы нас всех испепелите!
На самом деле она была необычайно довольна развернувшейся драмой и возможностью уколоть сразу обеих.
— Наталья Сергеевна, вы же говорили, что выписывали свои потрясающие наряды из Парижа! А выходит, вы знакомы с Оржеховским с момента его возвращения в город! Значит, он автор тех шедевров?
Не придумав достойного ответа, Давыдова отвернулась.
— А вам, София Степановна, — продолжила Голишевская, — не стоит так увлекаться обсуждением чужих манер. Особенно когда у самой в прошлом есть странички, которые лучше не листать при ярком свете.
Соня с трудом сдерживала себя. Она развернулась всем телом к Голишевской.
— Вы, баронесса, как гончая на травле, — воскликнула она, — чуете малейшую ссору и ждете, чью репутацию можно растерзать на этот раз! Мой муж запретил вам распускать слухи обо мне, так вы решили оклеветать его! Работа его мастерской отменного качества! А вы просто мстите ему!
— Осторожнее, голубушка! — елейным тоном протянула Голишевская. — Вам, с вашей короткой историей в свете, стоило бы собирать друзей, а не наживать врагов. Вы роете могилу для собственной чести.
— Моей чести ничего не угрожает! — голос Сони звенел от ярости. — Но если вам так неймется… Не томите общество!
— Если вы настаиваете...
Голишевская на секунду замерла, ее темные глаза сверкнули в предвкушении.
— Память моя, конечно, может меня подводить, но... разве в начале декабря вы, София Степановна, не были замечены в доме виконта Вудвилла? И, если не ошибаюсь, без должного сопровождения? Вечер, насколько мне известно, затянулся... да так, что даже ваша почтенная мачеха покинула дом гораздо раньше.
Женщины в гостиной ахнули и с шокированным видом уставились на Софию.
— В тот вечер я действительно была у виконта, — не теряя достоинства, ответила Соня. — Мы с Лидией Петровной прибыли по его приглашению. Баронесса Голишевская уже ждала там. После ужина мы сразу ушли. Домой нас отвезла графиня Петровская. Возвращаясь от генерала Раевского, она заехала за нами и была так любезна, что предоставила место в карете.
— Вы лжете прямо мне в глаза! — отчеканила Голишевская. — Лидия Петровна ушла оттуда со мной!
— Ольга Николаевна, вы так хорошо осведомлены… — раздался звучный голос графини Петровской. — Это заставляет задуматься. Коль вы утверждаете, что увезли Лидию Петровну, оставив мою внучку – юную девушку – наедине с холостым мужчиной, то разрешите узнать, что вы получили или хотели получить за такое низкое посредничество?
— Вы позволяете опасные намеки, Мария Александровна! — оскорбилась Голишевская.
— О, я не намекаю! Я спрашиваю напрямик. Что вы делали в доме виконта Вудвилла, раз обсуждаете мою внучку в подобном тоне? Вы поджидали, чтобы увести сопровождающую ее женщину и намеренно поставить в компрометирующую ситуацию? Или же ваши отношения с виконтом гораздо ближе, чем принято считать?
Голишевская, попавшая в собственную ловушку, замялась, подыскивая достойный ответ. Мария Александровна не дала ей возможности защитить себя.
— Итак, коль скоро инцидент исчерпан, — громко заявила она, — напоминаю, бал в честь закрытия сезона состоится двадцать седьмого мая у княгини Оржеховской. Присутствие на нем я буду считать жестом уважения к нашему дому. Те, кто проигнорируют вечер, могут не ждать приглашения на мой сентябрьский прием!
Графиня подала Соне знак, и они с высоко поднятыми головами покинули гостиную. Вслед за ними, словно свита, двинулись Анастасия и Балавина.
— Умница! — тихо шепнула графиня, когда они вышли на улицу. — Моя внучка! — добавила она с гордостью.
Заметив, что Соня бледна, как полотно, ее губы дрожат, а к глазам подступили слезы, она крепко взяла ее за руку, впившись пальцами в ладонь почти до боли.
— Не смей! Не на виду у всех!
Она распорядилась подать карету и, едва та подкатила, быстро втолкнула Соню внутрь. Забравшись следом, графиня задернула занавески, отсекая любопытные взгляды. Пока Балавина с Настей усаживались на противоположное сиденье, она привлекла Соню к себе, грубо, почти по-мужски, но в этой суровой ласке была такая доля незнакомой материнской любви, что этого оказалось достаточно.
Соня разрыдалась.
Спрятав лицо в бархате бабушкиного плаща, она выплескивала накопившееся напряжение и обиду… Обиду на мужа… Ведь эту битву ей пришлось выиграть без него…