Страница 34 из 39
16. После
Дорогу до аэропорта я почти не помню, потому что все это время я проплакала. Последнее время я очень много плакала, будто пыталась выплакать весь свой жизненный запас слёз. За слезами пришло опустошение — не боль, как я думала, а именно пустота. В голове не было ни мыслей, ни идей, ни желаний. Но она не приносила облегчения — она, наоборот, тяжёлым набатом била по вискам.
Благодаря связям отца мне не пришлось проходить паспортный контроль, и уже очень скоро мы оказались в самолёте. Мне было всё равно, что посторонние люди отца были свидетелями моих эмоций. Глава папиной охраны всё время куда‑то звонил. Он был обеспокоен — то ли моим состоянием, то ли чем‑то другим. Но, оставив всё в Академии, у меня теперь не осталось желания участвовать в чём‑либо: я просто делала то, что мне говорили, — шла туда, куда указывали, — и даже выпила таблетку, которую принесла стюардесса. Она с такой тоской на меня смотрела, но всё равно улыбалась. «И я научусь так же, обязательно, — подумала я. — Я справлюсь».
Таблетка, скорее всего, была успокоительной, потому что через пару минут я уснула. Мне снова ничего не снилось, но я очень хотела увидеть его лицо. Хотя бы во сне.
Родной город встретил дождливой погодой, словно природа поддерживала меня в моих страданиях. Улыбка разочарования, не успев появиться, исчезла на моём заплаканном лице.
Дом встретил меня тишиной и темнотой, но он словно стал чужим — будто и не было 19 лет, что я здесь провела. Мне всё здесь теперь казалось чужим, словно это было перевалочным пунктом для меня, временным пристанищем. Это чувство было оправдано: ведь совсем скоро я выйду замуж, и перееду в дом мужа, остался месяц — и всё, я стану Анной Вороновой. Надо привыкать.
На диване в огромной гостиной напротив камина сидел отец. Он не смотрел в мою сторону, ничего не сказал, но ноги сами меня повели к нему. Я тихонько присела рядом, и мы ещё долго молчали под треск поленьев — каждый о своём. И впервые я поняла, что ему тоже есть о чём помолчать.
Спустя время он встал, погладил меня по голове — настолько ласково, насколько мог, — и сказал:
— Я рад, что ты дома, — пару секунд постоял позади меня. Он точно что‑то хотел мне сказать, но не мог. — Завтра поговорим. Иди отдыхай, дочка.
— Что ты мне хотел сказать о первой любви? — вдруг напомнила я ему наш разговор по телефону, впервые вызывая его на откровенный разговор.
— Ничего особенного, это может подождать, — у выхода из комнаты сказал он.
— Нет, я хочу сейчас, — мой голос дрожал, но я настаивала.
— Я хотел сказать, что первая любовь — это больше про разочарование, каким бы чувством оно сначала ни казалось, — выдохнул он. Я чувствовала, что слова ему даются тяжело.
— Ты тоже прочувствовал своё разочарование, да?
— Да. Я любил, и это была не твоя мама. Но эти чувства оставили после себя только дыру в сердце. А потом появилась мама. Я так же, как и ты, сопротивлялся, но она открыла для меня другой мир: спокойная, нежная, не из крайности в крайность, а тихо и стабильно. Потом родилась ты, и я понял, что, наверное, и не любовь это была. А если и да, то шансов у неё не было, — поделился он на одном дыхании, и, мне кажется, ему стало чуточку легче.
— Если так сложилось у тебя, это не значит, что у меня будет так же, — хваталась я за надежду.
— Не значит. Но что ты о нём знаешь? — спросил он. Но я не ответила, потому что я ничего о нём не знала. Помещённые в определённые условия, мы их придерживались, и я ничего не знала о его жизни — только о его чувствах, мыслях.
— Молчишь, потому что ничего. Ты влюбилась в одну из его версий, не зная всей картины, — сказал он.
Я молчала, хоть и мне хотелось кричать, что это не так. Но доля правды в словах отца была точно. Я знала Максима только с одной стороны. Возможно, другие его стороны удивили бы меня, а, может, он разлюбил бы меня, узнав обо мне больше. Мне было сложно это признать, но отец был прав.
— Возможно, — слишком тихо сказала я.
— Алексей — хороший парень, ты с ним будешь счастлива. Я давно знаю его отца и его самого. Да и вы в детстве много времени проводили вместе, помнишь? — Он не уходил, он продолжал говорить. Он хотел, чтобы я поняла: — Анна, у вас много общего, больше, чем ты думаешь.
— Ты имеешь в виду, что у нас остались только отцы? — я преднамеренно указала на это.
— И это тоже. Вы скоро познакомитесь, хотя вы уже и так знакомы, — продолжал он.
— Можно сказать, что мы незнакомы, — высказала я очевидное. — Прошло уже почти 15 лет с того момента, когда я его в последний раз видела.
— Это не проблема, — сказал он уже чуть громче. Время откровений закончилось. — Через две недели у вас первая встреча. К этому времени ты успеешь прийти в себя, — сказал он так, словно я чем‑то болела. Хотя в его глазах я, наверное, так и выглядела — больной глупым вирусом.
— Хорошо, — ответила я не ему, а больше себе.
— Где кольцо, Анна? — заметил он.
— Потеряла, — ответила я, и все чувства снова неконтролируемой силой обрушились на меня, снося с ног.
— Это не проблема, — повторил он. — Алексей, наверное, подарит тебе своё.
— А то было не его? — спросила я, и так зная ответ.
— Ты умная девочка, Анна. Всё будет хорошо, — на прощание сказал он и быстро пошёл по коридору, не желая продолжать разговор.
Я просидела около камина ещё около часа, потом поднялась по чужой‑знакомой лестнице в свою пока ещё комнату. Чемодан стоял посередине. Мне ужасно хотелось спать. Я разделась и, найдя в чемодане футболку Максима, уткнулась в подушку, обнимая её.
Я продолжала жить, делала всё, что требовалось, отвечала на бесконечные звонки организатора свадьбы: завтракала, выбирала салфетки и скатерти для торжества; обедала, выбирала блюда для свадебного меню; ужинала и рассматривала бесконечные референсы, которые присылала мне организатор.
И только ночью, прижимая к себе футболку Максима, пропитанную его запахом, я оставалась наедине со своими мыслями. Я не могла себе врать: я хотела, чтобы Максим пришёл и спас меня, словно рыцарь, спасающий деву из крепости дракона, а в награду получил бы её, меня. Мне этого очень хотелось — чтобы он пришёл и забрал меня, несмотря ни на что. Я реагировала на каждую машину, которая парковалась у наших ворот, на каждый звонок в дверь, но он так и не приходил.