Страница 25 из 39
— Выпей, — поставив передо мной стакан с виски (судя по запаху), приказным, но сочувствующим тоном сказал он мне. — Это пройдёт. Не ты первая, не ты последняя. Правила придумали, чтобы вы их не нарушали, чтобы не было вот так: один в подвале — наказанный, а другая слезами заливается. Это того не стоит, поверь. У тебя всё впереди, — закончив свою циничную речь, он открыл передо мной папку с документами.
Я выпила залпом виски в надежде, что он меня спасёт хотя бы на мгновение, заглушит эти чувства. Я взяла ручку со стола — мои руки предательски тряслись.
— Это наследство, надо вступить в права, — объяснял он мне. По адресу я поняла, что это любимый домик мамы — подарок отца на моё рождение. Она оставила мне его.
— Чтобы было где страдать, — сказала я вдруг и сама не узнала свой голос — отрешённый, грубый, равнодушный.
— А это чтобы было с кем, — съязвил мне куратор. — Брачный договор.
Там было так много чёртовых листов, и на каждом — моя подпись: жуткие жёлтые страницы с водяными знаками. Я расписывалась — меня никто сейчас не заставлял. Я просто хотела, чтобы это всё закончилось, чтобы мы перестали страдать. Макс дал мне понять, что для него тоже всё изменилось, и то, что должно было стать лёгкой интрижкой, переросло в нечто большее.
— Жених, видимо, не нашёл времени расписаться, — со злостью сказала я.
— Распишется ещё, время есть. На последней странице — фамилия и инициалы, и подпись поставь, — указывая мне на последний листок, сказал куратор.
И тут на меня обрушилась реальность: там, где должна была быть подпись жениха, были прописаны его данные полностью — Воронов Алексей Викторович. Мой жених обрёл имя, и я знала его — оно мне было знакомо.
Так звали сына подруги моей мамы, Олеси. Они вместе выросли, и их соединяла очень крепкая женская дружба. Они познакомили своих мужей, а потом и детей. Лёша был старше меня на пару лет, и мы в детстве проводили очень много времени вместе. Он даже обещал жениться на мне — так глупо… Когда мне исполнилось пять, тётя Олеся умерла, а Лёшу отправили в частную школу. А потом мама, умирая, взяла с меня обещание: она знала, за кого хочет выдать меня отец, но не сказала. Но это ведь ничего не меняло.
Все мои воспоминания о Лёше были смутными и родом из детства. Мы никогда больше с ним не виделись, и он не искал встреч со мной. Наши пути разошлись — они и не были нужны, ведь наши родители уже задолго до этого всё решили.
Подписав бумаги и прихватив с собой бутылку с оставшимся дорогущим виски (стоимость которого точно включена в оплату за моё нахождение здесь), я вышла из кабинета куратора.
— Я должен буду сообщить вашему отцу о том, что здесь произошло, — виновато сказал он мне вслед.
— Мне всё равно, — ответила я.
Я не помню, как дошла до своей комнаты, попивая виски мелкими глотками. К концу своего пути я была уже сильно пьяна.
В комнате ещё пахло Максом. Я нашла на полу его футболку, надела её на себя. Окутанная его запахом, я легла в кровать. Мне казалось, что в тот момент моя жизнь закончилась. И мне было всё равно: что я здесь, в Академии, что за мной кто‑то следит, и что я скоро стану Вороновой, женой Лёши. Мне было всё равно, потому что сейчас я думала только об одном — о нём, о том, кто забрал моё сердце…