Страница 48 из 59
Глава 34
– Подожди меня в машине, – вкрадчиво прошу, когда Мирон подгоняет внедорожник к многоэтажке свекрови.
Не слушает… Упрямо глушит двигатель, собирается выйти, но я останавливаю его легким прикосновением к каменному предплечью. С горьким оттенком вины добавляю:
– Так будет лучше.
Громов бросает мрачный, сосредоточенный взгляд на окна высотки, не хочет отпускать меня одну, и я крепче сжимаю его напряженную руку. Наступил момент, который я оттягивала всеми силами. Момент истины. В этом месте прошлое сплетается с настоящим и ставит под угрозу наше будущее.
– Как скажешь, – скрипнув зубами, соглашается Мирон, снова просканировав дом цепким взглядом разведчика. Интуиция никогда его не подводит, однако он поддается мне и нехотя кивает. – Если нужна будет моя помощь…
– Я позвоню, – перебиваю, быстро чмокнув его в щеку. – Спасибо.
Муж провожает меня до дверей парадной, а сам остается курить на улице. В последнее время он редко делает это при мне и обещает бросить, но если сейчас сорвался, значит, его нервы на пределе.
Наш брак построен на пороховой бочке, а мы будто замерли в ожидании, когда вспыхнет фитиль. Пока его не поджег кто–нибудь другой и не отправил наши чувства на воздух, я наконец–то твердо решаю рассказать Мирону все о первом муже, в том числе об их сходстве, которое, черт возьми, потеряло для меня всякое значение.
Мне нужен именно этот человек. Я хочу, чтобы он был рядом, любил меня, оберегал. Хочу отвечать ему взаимностью, насколько умею. Хочу дышать и жить им, принадлежать ему. Думаю, пришло время открыться. И я сделаю это, как только мы окажемся дома. Надеюсь, он поймет…
С этой мыслью я скорее взметаюсь по ступенькам. Проклятая тревога цепями сковывает сердце.
Дверь в квартиру свекрови открыта. В комнате тихо, душно и висит тяжелый запах корвалола, который в моем сознании прочно ассоциируется с бедой. Помню, как все пропиталось им после похорон Славы.
Задержав дыхание до спазма в легких, я открываю настежь окна, чтобы впустить свежий воздух, который так необходим больной свекрови. Хватаю аптечку, наполовину распотрошенную в панике, и приближаюсь к креслу, где она отдыхает. Тусклый свет лампы падает на ее бледное, осунувшееся лицо, глаза прикрыты, грудная клетка мерно приподнимается, и это дарит надежду.
Жива… Я успела… И вытащу ее ради Славы. Он до последнего берег свою мать, и я буду.
– Клара Степановна, скорая едет. Потерпите немного, – участливо произношу, приседая напротив нее.
Я накрываю сухую, прохладную, покрытую морщинами кисть своей, заключаю ее в ладони, согреваю дыханием. Чувствую, как вторая рука по–матерински ложится на мою макушку, бережно проводит по волосам, и склоняю голову.
– Ророчка, – мягко зовет свекровь. – Ты как ангел. У тебя большое сердце, и я понимаю, за что тебя любил Слава. Правда, я всегда ревновала к тебе сына, – переводит взгляд на тумбочку.
Наш свадебный альбом открыт на самой нежной фотографии. Это все, что осталось в память о Славе, помимо его детских снимков. Он был очень скрытным, по долгу службы почти не фотографировался, избегал публичности. Жил как призрак, чтобы в случае необходимости исчезнуть без следа. Скольких усилий мне стоило уговорить его на свадебную фотосессию!
Теперь это память….
– Наверное, мне пора к сыну, – вздыхает свекровь, касаясь слабыми пальцами его изображения.
– Нет, он хотел бы, чтобы вы боролись, – уговариваю ее, измеряя пульс на запястье.
Сердечный ритм сбоит, нельзя терять ни секунды до приезда скорой. Задвигаю жалостливую невестку на задний план, включаю врача. Пока я оказываю первую помощь, не замечаю, как хлопает входная дверь. Из коридора доносятся тяжелые шаги, неумолимо приближаются и стихают за моей спиной.
Я узнаю Мирона по энергетике, которая окутывает меня сетями, бьет под дых и парализует. Не оборачиваюсь, сохраняю зрительный контакт со свекровью.
– Родная, ты забыла сумку с телефоном в машине, – шелестит так заботливо и ласково, что мне хочется зажмуриться от боли. – У вас все в порядке?
Заподозрив неладное, он резко умолкает и оценивает обстановку. Тем временем свекровь поднимает голову. Делает рваный вдох. И каменеет.
– Сын? – сипло шепчет она, прижав ладонь к груди. По ее морщинистым, впалым щекам бесконтрольно текут слёзы, и я лихорадочно вытираю их костяшками пальцев.
Боже, они не должны были встретиться. Как я могла это допустить?
Свекровь морщится от приступа, и я подношу ей стакан воды с лекарством. Стеклянный ободок едва касается ее обескровленных губ.
Отталкивает. Стакан выскальзывает из моих рук, разлетается на осколки, расплескавшиеся капли впитываются в ковер. Воздух наполняется тем самым запахом беды, безысходности и горя. Я беспомощна перед ним, как тогда...
– Клара Степановна…
– Сынок, ты пришел за мной, я тебя очень ждала, – улыбается она и подает руку застывшему Мирону. – Я готова. Забери меня с собой, Слава, без тебя здесь невыносимо.
Громов вздрагивает как от удара током. Не глядя на меня, он делает пару шагов вперед, присматривается к раскрытому альбому и фокусируется на свадебной фотографии, где я стою в белом шифоновом платье и букетом сакуры в руках, прильнув к широкой груди Славы, а он с цепким прищуром смотрит на регистратора, будто следит, чтобы она все сделала правильно.
Мы влюблены, это невозможно не увидеть. Мы по–настоящему счастливы.
В том же зале Адмиралтейского ЗАГСа, где спустя три года после его смерти расписались мы с Мироном. Место выбрал он сам. И настоял. Мне оставалось лишь подчиниться. Во второй раз…
– Нам с Ророй так тебя не хватало, сынок, – звучит как эпитафия к нашему браку.
Громов без труда сопоставляет факты, становится темнее грозовой тучи, по–прежнему не смотрит в мою сторону. И я понимаю, что он никогда меня не простит.