Страница 3 из 59
Глава 1
Два года назад
Аврора
«Я клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас»…
Лгут, что время лечит – оно учит приспосабливаться к новой реальности и влачить свое существование дальше с зияющей дырой в груди. Имитировать, что живешь. Работа на износ – мое единственное лекарство. Переутомление убивает чувства. В какой–то момент эмоции отключаются, боль утихает – и я получаю редкую возможность провалиться в сон без кошмаров. Вернуться в прошлое, где он все ещё жив и рядом со мной.
«– Муж и жена, Рора, до гробовой доски. Теперь ты от меня никуда не денешься.
– Я хочу сыночка, похожего на тебя, Слава.
– Посмотри на меня, я же рожей не вышел, – бархатный мужской смех ласкает душу, отзывается мурашками на коже, проходится иголками по нервным окончаниям. Такой живой, такой настоящий, такой родной. – Вот ты у меня красавица, пусть дети в тебя пойдут.
– Нет, я рожу тебе твою маленькую копию. Обещаю»…
Я впервые за долгое время улыбаюсь во сне, хотя казалось, разучилась это делать, а по щекам текут слёзы. В наушнике на повторе звучит наша свадебная песня.
«Вечная любовь всесильной быть должна.
И путь один – сквозь ад ведет она».
Нет, время не лечит. Оно медленно сводит с ума.
– Аврора Владиславовна, к нам тяжелый пациент, – женский голос вырывает меня из спасительной тьмы в жестокий мир, где я осталась одна. Без него.
– Готовьте операционную, – приказываю на автопилоте, снимая наушник. – Сколько у нас времени?
Рука машинально тянется к груди, пальцы безошибочно нащупывают обручальное кольцо на цепочке, сжимают крепко. Я заставляю себя встать с кушетки, на которой уснула сидя, и разминаю затекшую в неудобном положении шею.
За окном бушует ветер, сквозь серые рваные облака пробивается одинокий луч солнца, в стекло бьется ветка сакуры, розовые лепестки осыпаются на подоконник через открытую форточку. В этом году вишни в больничном дворе зацвели раньше, словно природа торопится жить.
Пахнет весной....
Я уже три года ненавижу весну.
– Санавиация прибудет через пятнадцать минут, – сообщает старшая медсестра, и я фокусируюсь на ней.
Ульяна Александровна – медик с большим стажем, для которой наш госпиталь давно стал вторым домом, а персонал – семьей. Я сбилась со счета, сколько спускалось приказов из центра сократить всех пенсионеров, но каждый раз я отстаивала ее кандидатуру. Она специалист старой закалки, с советскими принципами и, несмотря на возраст, высокой работоспособностью, такие сейчас на вес золота. Мне есть с кем сравнивать. Недавно Женьку в госпиталь устроила, свою подругу детства, и пожалела об этом – она не справляется и слишком легкомысленно относится к профессии. Благо, скоро в штаб переводится – для нее там влиятельный отец теплое место выбил.
Мы же с Ульяной Александровной так и будем здесь служить людям, несмотря ни на что. Обе одинокие и чем–то похожие. У нас ничего не осталось, кроме медицины.
– Состояние? – бросаю коротко и сухо, словно речь не о человеке, а о задании, которое необходимо выполнить. В этих стенах нет места эмоциям.
– Критическое. Требуется срочная операция.
– Кто он?
– Мирон Громов, военный разведчик, морпех. Тридцать шесть лет. Получил тяжелое ранение на задании. Первую помощь оказали и направили к нам, потому что мы «с того света вытаскиваем даже самых безнадежных», – гордо цитирует она фельдшера санавиации.
– Вытащим.
В несколько шагов пересекаю небольшую ординаторскую, склоняюсь над раковиной за ширмой, сбрызгиваю лицо ледяной водой. Встречаюсь со своим отражением в круглом зеркале. Тяжело вздыхаю.
– Девочка, на тебе лица нет, – озвучивает мои мысли Ульяна Александровна, подойдя сзади. По–матерински бережно полаживает меня по сгорбленной спине. – Совсем извела себя, осунулась, поплохела. Немудрено, если проводишь по несколько операций в день. Может, не надо набирать столько дежурств?
– Все в порядке, я справляюсь, – отмахиваюсь, промокнув лицо бумажным полотенцем. – Завтра у меня выходной – пригласили на крещёние сына одного офицера, которого я спасла в прошлом году. Так что снова стану мамой.
– Тебе бы не крестной, а настоящей стать, – причитает старшая медсестра. Порой мне кажется, что она заменяет мне мать. – После тридцати пора задуматься о своих детях.
Стиснув зубы до боли, я отворачиваюсь к шкафчику, нервно распахивая створки. Достаю из нагрудного кармана медицинского халата маленькую фотографию, три на четыре, бережно провожу пальцем по изображению. Со скупой армейской улыбкой на меня смотрит Слава – хотя бы так он всегда со мной. В ответ могу лишь злиться на него за то, что он подписал тот роковой контракт три года назад. И ушел навсегда, хотя обещал мне «долго и счастливо».
– Есть только один мужчина, которому я хотела родить ребёнка, – оставляю снимок на полке, чтобы переодеться. И тихо выдыхаю: – Точнее, был.