Страница 29 из 59
Глава 21
Мирон плотно прижимает мою ладонь к своим губам. Я импульсивно собираю пальцы в кулак, случайно царапнув его по щеке и оставив слабые розовые метки над шрамом. Мирон даже не морщится, а наоборот, тепло улыбается, словно я его всего лишь погладила. Поцеловав мое запястье на прощание, он отпускает меня и выпрямляется, принимая привычный невозмутимый вид. У меня все горит внутри, а он выглядит ледяным айсбергом.
Мы ужинаем в полной тишине, изредка посматривая друг на друга. Мне комфортно молчать с ним, и обычное блюдо в его компании кажется вкусным как никогда. Впервые за долгое время я ем с аппетитом, наслаждаясь каждым кусочком.
– Что–нибудь ещё? – разрывает нашу идиллию красотка–официантка с кукольной, сияющей улыбкой. – Не желаете десерт? – суетится вокруг Громова. – У нас шикарная панна–котта от шефа.
Она просто выполняет свою работу, старается быть милой и не переходит черту, но меня напрягает ее присутствие. На фоне юной, свежей и звонкой, как колокольчик, девчонки я чувствую себя старой, неухоженной, чертовски уставшей. Начинаю жалеть, что отказалась от макияжа и перестала следить за собой, зарывшись в работе. После гибели Славы я поставила на себе крест, но моя внутренняя женщина не умерла и сейчас робко поднимается из могилы, чтобы вдохнуть жизнь полной грудью. Пусть даже со стеклом…
– Нет, спасибо, – произношу недружелюбно, резко потеряв аппетит. Отодвинув тарелку, перевожу взгляд с навязчивой официантки на равнодушного Мирона, который все это время смотрел четко на меня, словно для него больше никого не существует. Женщина во мне расправляет крылья, но я безжалостно срезаю их под корень. – Нам пора домой, то есть… мне.
– Как скажешь. НАМ пора, – акцентирует он и поднимается следом за мной. – Я подвезу.
Громов задерживается, чтобы расплатиться, а я хватаю сумку и быстрым шагом устремляюсь на выход. Он догоняет меня на крыльце, по–хозяйски обнимает за талию и притягивает к себе, уткнувшись носом в висок. Дышит глубоко, шумно, словно хочет целиком впитать меня, вобрать в себя каждую мою молекулу. На улице темно и прохладно, но в его руках я вспыхиваю как в лихорадке.
– Все нормально? – Он ищет мой взгляд. Подцепив пальцами подбородок, заставляет меня посмотреть ему в лицо. – Я хреново разбираюсь в женской психологии и совершенно не понимаю знаков или намеков. Если за мной косяк, скажи прямо в лоб. Так нам обоим будет проще.
– Не принимай на свой счет, у меня был тяжелый день, – выдавливаю из себя улыбку и аккуратно отстраняюсь. – Поехали?
Мирон не спрашивает мой адрес, но безошибочно доставляет меня к нужному дому. Его осведомленность настораживает. Он похож на сталкера, который выбрал объект преследования.
Одержимый.
К счастью или к сожалению, у меня был опыт таких отношений. И он привел к браку…
Мы останавливаемся, но я не выхожу из машины. Почему–то медлю, рассматривая старую высотку. В окне квартиры горит свет, значит, свекровь не спит. Наверняка ждёт меня, чтобы в очередной раз надавить на совесть. И я готова сбежать на край света, лишь бы не появляться дома.
– Знала бы ты, как мне не хочется тебя отпускать, – тихо признается Мирон, взяв меня за руку.
По шороху одежды угадываю, что он двигается ближе ко мне. Терпко–пряный мужской аромат проникает в нос, будоражит рецепторы, я судорожно пытаюсь распознать личный запах его тела, но очень мешает стойкий табачный флер.
– Рора, посмотри на меня.
Я послушно поворачиваюсь на хриплый голос, тону в глазах мужчины и понимаю, что тоже не хочу, чтобы он меня отпускал. Не хочу обратно в свой ад…
Нас укутывает сумрак, ночь стирает предрассудки и обостряет чувства до предела. Наши лица напротив, дыхание рвется и сплетается в общий поток. Мы как единый организм.
Вдох–выдох. Пауза...
Я прикрываю глаза, чувствую его губы на своих…
Этот поцелуй как глоток свежего воздуха. Мы меняемся ролями, и теперь уже он исцеляет меня, вытаскивая с того света. Я хочу жить, чувствовать, двигаться дальше…
С этим мужчиной, кем бы он ни был…
Тело реагирует мгновенно и чутко, будто истосковалось по близости, руки сами ложатся на его крепкую, напряженную грудь, ведут по строгому кителю, застегнутому на все пуговицы, строго по уставу, который хочется нарушить. Мне так необходим прямой физический контакт, что, кажется, я задохнусь, если не дотронусь до него. С трудом ослабив плотный воротник его формы, я касаюсь пальцами горячей, взмокшей кожи, пропускаю через себя импульсы тока, обхватываю ладонями мощную шею, поглаживаю, растирая по ней выступивший пот.
– М–м-м, Рор–ра...
Я смелею, получив зеленый свет. Скользнув одной рукой к коротко стриженному затылку, я ласково перебираю его жесткие волосы, а вторую – оставляю в небольшом просвете между распахнутыми краями ворота, на яремной впадине.
Его кадык дергается, пульс зашкаливает, температура достигает предела.
Мирон хрипит мне в рот что–то невнятное, глубже толкается языком. Напористо, страстно, нетерпеливо. Захватывает нижнюю губу зубами, слегка оттягивает, тут же зализывает место укуса, будто извиняясь. Спускается жалящими поцелуями по шее, заставив меня запрокинуть голову, и оставляет сильный засос над ключицей, который наверняка проявится с утра ярким, кричащим пятном. Метит, как хищник, чтобы чужаки не покушались.
Умело распаляет меня – и с каждым моим стоном звереет сам.
Я зажмуриваюсь, не в силах терпеть эти пытки. Теряю связь с реальностью, наплевав на правила приличия. Для нас обоих они не имеют никакого значения.
С ним все так правильно и гармонично, что нет желания сопротивляться.
– Родной мой...
Я обнимаю его крепче, чувствуя себя такой же живой и желанной, как три года назад. Он блуждает ладонью по моему животу, разжигая давно забытый пожар внутри, поднимается к груди. Сжимает в кулак нежный шелк блузки, грубо дергает вниз, вырывая пуговицы из петель, и, прильнув губами к обнажившейся ложбинке, вдруг резким движением опускает спинку моего кресла.
Мы вместе летим вниз.
– Поехали ко мне? – нашептывает он, словно в бреду, нависая надо мной и не прекращая терзать меня поцелуями. Ласки становятся откровенными, как и слова. Мы приближаемся к точке невозврата. – Я хочу тебя….
Я тоже, но упираюсь руками в его плечи, а с губ лихорадочно срывается:
– Остановись, Слав.