Страница 18 из 59
Глава 12
– Давно вы в медицине, Аврора?
Аромат арабики разносится по помещению, наполняя бездушную ординаторскую живой и трепетной атмосферой уюта. На столе – банка с ветками сакуры, конфеты от благодарных пациентов и дымящийся кофе. Обстановка смягчается, становится домашней. Мы с Мироном словно переносимся из госпиталя в тесную квартирку: сидим на милой кухоньке со старыми занавесками и ведем душевные разговоры.
– Вы аккуратно пытаетесь разведать, сколько мне лет? – усмехаюсь в свою чашку, сдувая с поверхности густой пар и пенку. – Спросите прямо, я не стесняюсь своего возраста. Мне тридцать два, Мирон. Найдите себе объект помоложе.
Кривая ухмылка касается его губ. Он делает большой глоток кипятка, на миг прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом крепкого двойного эспрессо без сахара, как и заказывал, и даже не морщится.
– Типа вашей Женечки? Нет уж, увольте. Я уже нашел, что искал, – пронзительно смотрит на меня, будто все решено. Потемневшим, твердым взглядом ставит на мне клеймо «Моя», которое обжигает меня почти физически. – Мне интересны только вы, и я всего лишь хочу познакомиться с вами ближе. Нет никакого подвоха в моих вопросах.
– Не спешите очаровываться – я совершенно обычная женщина.
– Сомневаюсь, – спорит обволакивающе–тягуче, но я перебиваю его, вспыхнув на ровном месте. Надоели брачные игры – я слишком мертва для них.
– Сирота, выросла в детдоме, закончила медицинский благодаря связям Женькиных родителей. Живу со свекровью. У меня нет ничего за душой, я даже семью не смогла построить.
– Я тоже детдомовский. И одинокий, как и вы… Видите, у нас много общего.
– Вы меня не знаете, – качаю головой, ощущая неприятные прострелы в висках. Мигрень накатывает волнами.
– Вы особенная, Аврора, – рокочет Громов с неприкрытым восхищением, которое пробуждает неправильный трепет за ребрами. – Обычная не посвятила бы свою жизнь хирургии в военном госпитале. И не вытащила бы меня с того света.
– В вас говорит благодарность, и это нормально в сложившейся ситуации. Я же просто выполняла свою работу. Знаете, сколько мужчин за все время побывало на моем операционном столе, и каждый из них по–своему мне признателен. Некоторые так же, как и вы, в любви признавались.
– Давайте не будем… о других, – резко осекает меня и кривится так, будто ревнует. Мельком поглядывает на мою грудь, где под халатом спрятана обручалка. Мирон успел ее заметить – такие, как он, ничего не пропускают. – Я не они. У меня самые серьёзные намерения.
– Вы собственник, Громов? – спрашиваю смело. Он кивает без промедления, снова вызывая острое дежавю. – А я однолюб, – выпаливаю я на одном дыхании, инстинктивно дотрагиваясь пальцами до цепочки.
Проследив за моим жестом, Мирон мрачнеет и теряет запал, будто внутри него потух фитиль. Горячая чашка поскрипывает в его напряженных руках, и он отставляет ее в сторону, чтобы не раздавить. Берет паузу, но это не капитуляция, а, скорее, передышка перед следующим наступлением, когда необходимо восстановить резервы и поменять стратегию.
– Верность – прекрасное качество для женщины, – произносит он с тоской и легким налетом зависти. – Ему повезло.
– Не сказала бы, – цежу сдавленно, стараясь не смотреть Мирону в лицо. С грохотом опускаю свою чашку на стол рядом с его. Звенит фарфор, кофе расплескивается на бумаги. – Его нет в живых.
– Что произошло?
Приятный хриплый баритон звучит ровно и спокойно, часы мерно тикают на стене, отсчитывая наше время, глубокая ночь располагает к откровениям. Громов не сводит с меня глаз, молча протягивает руку к моей, накрывает дрожащую ладонь, поглаживая пальцы. В простом мужском жесте столько защиты и тепла, что вся боль, которую я так долго сдерживала внутри, неожиданно выплескивается из меня вместе с тонкими ручейками слез и скорбными словами.
– Он был военным, как и вы, тоже служил на флоте. Уверял меня, что ничем не рискует – болтается в консервной банке без дела и тянет лямку, – цитирую Славу с горькой улыбкой. Он выражался жестко и грубо, когда речь заходила о службе, и закрывался, оберегая нас с матерью от переживаний. – Видимо, он заскучал в таких тепличных условиях, поэтому когда ему предложили новый контракт, подписал без сомнений. Подробности не раскрывал ни мне, ни матери. Сказал лишь, что это важно и так надо. Подшучивал, что вернется героем…
– Кхм, это по–нашему, – понимающе покашливает Громов, двигаясь ближе ко мне, незаметно придерживает свободной рукой напрягшийся пресс. Футболка задирается, обнажая свежие шрамы, но он сразу же их прячет. Я вспоминаю, в каком состоянии он поступил, и злюсь на проклятых мужчин, которые рискуют собой, не думая о чувствах близких. – Такая работа.
– .…а вернулся в закрытом гробу, – заканчиваю фразу, выпуская из разрывающейся груди обреченный всхлип. – Я даже не видела его и не успела попрощаться.
Задыхаюсь, будто копье вогнали в сердце. Насквозь.
Не понимаю, зачем раскрываю свою раненую душу незнакомцу, как будто ищу утешение в копии Славы. Спустя три года он снова рядом, из плоти и крови. Ломает барьеры, вскрывает нарывы, с головой окунает меня в день, когда все случилось. Топит в давно забытых чувствах. И сам же исцеляет.
Он держит меня за руку, стирает костяшками пальцев слёзы с моих щек, утешает по–мужски неумело, но настойчиво. Мне хочется обнять его и одновременно ударить за то, что он меня бросил, хотя поклялся любить вечно.
– Может, пора отпустить? – шепчет он, наклоняясь к моему лицу. Наше дыхание на секунду сплетается, и все ориентиры смазываются, как что–то неважное.