Парили рыбы в вышине

А она мне в ответ: у тебя такое произношение, ты, наверное, из Новой Зеландии. Я ей говорю, что я из Австралии, из Мельбурна, но она вообще меня не слышит. Ей, по-моему, больше хотелось самой поговорить, чем послушать. И она давай рассказывать, как бывала в Новой Зеландии, исследовала там полевые цветы. До чего приятная, говорит, страна, и цветы роскошные. Я ей снова: я из Австралии, но ещё немного гречанка. И в Австралии, говорю я, тоже цветы очень даже ничего.

– Ну нет, произношение у тебя не австралийское, – возразила она. – И не греческое. – И дальше вещает: – А Греция тоже приятная страна. Но сыр мне не нравится. И слишком много тут едят головоногих. Кальмары. Что ни блюдо, то кальмары! А это местное вино рецина! На вкус как растворитель. Как можно пить такую гадость?

Я её спросила, не попадались ли ей на острове пурпурные гладиолусы. Она положила мне руку на плечо и говорит чуть ли не со слезами в голосе:

– Так ты тоже их любишь! Они тут повсюду в холмах. Если поднимаешься от пляжа Декса, там их много. Немного придётся карабкаться в гору, но оно того стоит. Мы там пересекали целое поле, всё пурпурное. Грандиозно. Вот цветы, больше всего любимые богами, не так ли? Это самые мои любимые цветы из всех на свете. И ты их тоже любишь. Мы родственные души. Подумать только! У меня родственная душа из Новой Зеландии!

Спорить я не стала. Потому что – какая разница?

Я попросила водителя высадить меня на пляже Декса. Солнце пока стояло высоко, и было жарко, даже чересчур! У меня оставалось время поглядеть на то поле с пурпурными гладиолусами, про которое говорила болтливая англичанка. Она правду сказала: подъём там был ого-го, но оно того стоило. Цветы словно светились в солнечных лучах. Никогда не видела такого насыщенного цвета, такой яркости. Я подумала: вот бы научиться однажды и нарисовать их. Еле-еле заставила себя оттуда уйти. Ведь надо ещё добраться до дома Алексиса, увидеть его своими глазами, а если получится, попасть внутрь и изучить его.

Раньше я видела дом издали, мельком, сквозь деревья, что росли выше по склону холма. Я пока не опаздываю. Надо пойти и посмотреть поближе.

И вот я тут: пишу в дневнике, сидя на старом расшатанном стуле, который отыскался в кухне. Оказалось, что внутрь попасть совсем просто. Дом спрятан глубоко в Долине Колокольчиков, со всех сторон – деревья и мелколесье. Даже из дома я слышу, как вокруг мекают козы и позвякивают их колокольчики. И такое впечатление, будто тут много лет никого не было. Я бы не пошла в дом, но одна дверь слетела с петель, да и поблизости никого не было. Я так много знаю о жизни этого дома, об Алексисе и Елене, я знаю, что множество людей когда-то нашли здесь пристанище, – и мне очень странно тут быть.

Несколько коротких недель – вот и всё, что выпало им, Алексису и Елене, в этом доме. Почему же боги так обошлись с ними? Протей должен знать. Спрошу его.

А все те люди, те дети, которых тётя Элли приютила и о которых заботилась после землетрясения? Где они теперь? Может, кто-то из них был на том празднике-сюрпризе в ресторане? Там были очень пожилые люди. Неудивительно, что все здесь так любят Елену. Сидя тут, я понимаю, почему Мария, и Костас, и много кто ещё так добры ко мне. Я греюсь в лучах их любви к Елене, к моей тёте Элли. И все думают, что она скоро вернётся. Надеюсь, они правы. Очень-очень надеюсь.

11 мая

Рассвет над Вати. Что было вчера

Я почти не спала, размышляла о вчерашнем. Часовня, порт в Писаетосе, дом Алексиса. И потом моя вечерняя встреча с Протеем.

Не могу придумать, как же мне всех называть в дневнике. Вечно зачёркиваю и меняю. Я решила, что пускай тётя Элли остаётся тётей Элли. Никак не привыкну к Елене. Это здесь её так зовут. Тут все любят её как Елену. А я люблю её как тётю Элли. И моя летучая рыбка пусть будет Протеем, потому что она (то есть он) разговаривает со мною как бог – бог, приведший меня сюда. Летучая рыбка – это всего лишь облик, а не он сам. Поэтому быть ему Протеем на веки вечные.

Я вчера опоздала на пирс. Заснула в доме Алексиса. Скорее всего, от прогулки разморило, ну и козьи колокольчики убаюкали. Когда я проснулась, солнце уже укатилось за холм и дневной жар спадал. И я рванула – бегом через дорогу, через оливковую рощу. Семейства с дальнего конца пляжа уже не было. И вообще никого. Я стояла на краю пирса, вечерний ветер хлестал по морю. Ветер, похоже, всегда поднимается к концу дня. И мне вдруг сделалось холодно.

Протея там тоже не было. Зато были чёрные рыбёшки. Кажется, они меня ждали, вернее, не меня, а мои пятки, чтобы пощипать. Я уселась, спустила ноги в воду и пошевелила пальцами. А потом – сама не знаю, что на меня нашло. В голове вдруг заиграла музыка – та самая, «танец Зорбы», наверное, с праздника засела. Мелодия такая привязчивая, и мне она нравится. Я вскинула руки над головой и начала пощёлкивать пальцами, как тётя Элли. И стала еле слышно напевать, покачиваться в такт, ноги сами подхватили ритм под водой, распугав любопытных чёрных рыбёшек.

Сначала я услышала шёпот, потом увидела его самого:

– Микис Теодоракис!

Это был Протей, он выпрыгивал из воды и взлетал высоко надо мной. Я, не задумавшись, протянула ладони, поймала его и, удержав, дала ему как следует устроиться.

– Я, как и Елена, любил этого человека и любил его музыку, – сообщил он, раскладывая мокрые крылья у меня на пальцах.

И Протей начал напевать вместе со мной. У него выходило хрипловато, но зато чисто. И вдвоём мы звучали здорово, настоящий дуэт. А закончив, вместе рассмеялись.

– Прости, что опоздал, Нанди, – начал он, – но день выдался занятой. Долго летел, долго плыл в открытом море, однако я нашёл что искал, повидал кого хотел повидать. Так что всё не зря. Но ведь и ты сложа руки не сидела, верно?

И он пересказал мне, что я делала и где была, напомнив, что он не только летучая рыбка, но и вездесущий бог.

– И вот ты здесь, напеваешь Микиса Теодоракиса. Елене это понравилось бы, да ещё как! Я должен рассказать тебе о Елене и Теодоракисе. Они ведь, между прочим, были знакомы. Встретились однажды, после того как оба вышли из тюрьмы. Он был и есть её великий герой. Тебе же многое ведомо о героях, не так ли, Нанди? Ну так вот, этот человек, Микис Теодоракис, и есть для Елены герой современности.

– Елена сидела в тюрьме? – перебила я и тут же пожалела.

– Дойдёт и до этого, если будешь слушать. Или будешь перебивать?

Я сконфуженно замотала головой: не буду, не буду, продолжай, пожалуйста!