Парили рыбы в вышине

Света в самый раз, чтобы писать. Думаю о Гомере. Над Итакой садится солнце. Вот не зря Гомер называл море «винноцветным», это не просто поэтическая вольность. Тут, на Итаке, есть такой момент, когда самая маковка солнца касается морской ряби, и ионические воды превращаются в тёмное красное вино, в винноцветное море.

Это был мой день. Чтобы с толком провести время до вечерней встречи на пирсе, я села в автобус и поехала посмотреть на дом Гомера – он стоит высоко на склоне холма, на другом конце острова. Среди разбросанных камней, оставшихся от дома, в тени оливковых деревьев я видела то самое море и сидела там же, где сидел он, пока сочинял «Одиссею» и «Илиаду». Я съела обед, который мне выдала в дорогу Мария: хлеб, помидоры, сыр фета и оливки – что-то такое наверняка ел и Гомер тысячи лет назад. Вокруг меня паслись козы, от них так же попахивало, а их колокольчики звенели в тёплом воздухе.

Но думала я не о возвращении Одиссея и не об ожидании Пенелопы. Их историю я уже знала. Все мои мысли были о другой паре влюблённых, чья история пока оставалась для меня тайной. Но это только до сегодняшнего вечера.

Мне повезло: меня подбросили до Дексы на мотоцикле. Приходилось держаться крепко, и зажмуривалась я не раз и не два: то крутой поворот, то овца бредёт прямиком под колёса. Мой водитель, поначалу неразговорчивый, сказал мне по-английски, что он вырос в Вати, и поинтересовался, зачем я приехала на Итаку. «К Одиссею в гости?» – спросил он. Я ответила, что в гости, но к Елене – я её внучатая племянница. Услышав это, он сразу же заговорил со мной не как с туристом, а как со старым другом.

А говорил он без умолку. Английский у него был так себе, но я более-менее разбирала его речь и поняла, что для него, как и для всех местных, тётя Элли – это просто наше всё. Он назвал её «королевой Итаки» и сказал, что если я родня Елене, то, значит, я родня всем и каждому на этом острове, включая его самого.

По пути на пляж Декса меня здорово растрясло и запылило, зато на душе было тепло от такого приятного общения, и у меня даже появилось чувство, что здесь я совсем уже дома, как в Мельбурне, а может, и больше.

На пляже никого не было, но на краю моего пирса неловко пристроился мальчик, он болтал ногами в воде. Он услышал мои шаги и обернулся. С виду мальчик смахивал на англичанина. И бейсболка у него была с «Манчестер Юнайтед».

– Чёрные рыбки, – хихикнул он. – Щекочутся.

– Они ещё и кусаются иногда, – сообщила я. Не очень честный ход с моей стороны, зато сработало.

Мальчик быстренько вскочил, и его как ветром сдуло. А я осталась одна – чего, собственно, и добивалась. Чёрные рыбёшки вдруг сбились в стайку и метнулись прочь – видимо, моя летучая рыбка уже рядом. Я аккуратно съехала в воду, подставила сложенные чашечкой ладони и подождала, пока Протей заплывёт в них, расправит плавники и как следует устроится.

– Я собирался поведать тебе об Алексисе, не так ли? – начал он. Напевный шёпот в этот раз звучал тише, будто рассказчику не очень-то хотелось делиться со мной тем, о чём он собирался разговаривать. – Алексис и Елена встретились на Кефалонии, в деревне высоко в горах. Они встретились, потому что им предначертано было встретиться. Ночь стояла лунная. Алексис скрывался в доме своей бабушки, он, как умел, за ней ухаживал. Бабушке его нездоровилось. Он был её единственным внуком, и она вырастила его, словно собственное дитя. Эти двое были неразлучными друзьями, как это частенько водится у бабушек с внуками.

Алексис понимал, что оставаться здесь надолго нельзя, но не решался бросить бабушку. До партизан, прятавшихся в горах, дошли слухи, что немцы собираются прочесать бабушкину деревню, и Манос вызвался предупредить Алексиса, привести его назад, в горы, в безопасное убежище. Елена настояла, чтобы идти вместе с ним.

Деревня стояла примолкшая и сонная. Манос знал тот дом. Он встал на улице и поухал по-совиному, два раза длинно и один коротко – это сигнал, который подавали друг другу партизаны. Алексис выглянул и увидел Маноса. И Елену тоже. А Елена увидела Алексиса. Остальное довершил лунный свет. И боги.

Это случается в пору мира и в пору войны. Это случается с людьми; это случается с богами. Они были прекрасны друг для друга, они были дороги друг другу, и в те дни, недели и месяцы, что пришли за этой ночью, любовь их крепла, хоть и жили они так, как жили, – в пещере, – и каждый день мог стать их последним днём. Они были влюблёнными – и жили одной жизнью с лучшими из друзей. Они были товарищами по борьбе – и плечом к плечу с такими же, как они, сражались за демократию и свободу, за свои острова и за страну, столь милую их сердцу. Они были частью союза братьев и сестёр. Они были вместе.

И в эти быстротечные месяцы они разговаривали больше, чем иные пары разговаривают за всю жизнь. В глубине души каждый из них догадывался, что долгая жизнь им не суждена, но они всё равно строили на неё планы, мечтали о ней, надеялись на неё, жили для неё. Они перевезут бабушку с Кефалонии – больше никакой родни у Алексиса там нет – на Итаку и поселятся все вместе в доме Елены, с Маносом, с отцом. И у них родятся дети, много детей. Алексис с Еленой будут растить оливы, держать овец, и коз, и кур. Они заведут себе лодку и отправятся рыбачить, а дети станут пасти скот, и собирать оливки вместе с ними, и играть на берегу, и купаться в море, и наконец-то придут благословенные мир и свобода, чтобы жить и наслаждаться всем этим.

Но за мир нужно было воевать. Без мира – они понимали это – все их надежды пойдут прахом. Поэтому сопротивление и борьба продолжались. Бойцов вечно не хватало, как не хватало оружия и боеприпасов, не хватало еды. Иногда вся борьба казалась бессмысленной. Они теряли друзей – хороших, дорогих друзей, храбрых друзей. Но они никогда не теряли надежды.

Однажды в холмах случилась перестрелка, и Маноса ранило. Бедлам, кавардак – в сражениях так обычно и бывает. Бойцы сопротивления напоролись на немецкий патруль в долине. Немцы опешили ничуть не меньше партизан. Пули так и свистели повсюду. Немцы, партизаны – все врассыпную, один лишь Манос не мог никуда бежать. Пуля пробила ему ногу.

Алексис тащил его на себе всю дорогу до пещеры. Идти в город к врачу они не рискнули. Там на каждом шагу были немцы. Елена понимала, что надёжнее всего доставить Маноса к их дяде, он работал врачом на Итаке. Дядя бы о нём позаботился, да и вообще на Итаке поспокойнее. Поменьше немцев. Она знала: медлить никак нельзя. Рана глубокая: если загрязнится, дело может кончиться гангреной. Поэтому Маноса нужно было отвезти на Итаку как можно скорее.