Страница 20 из 29
– Вообрази себе другую тётю Элли, Нанди, – продолжил он, – попробуй представить её такой, какой её впервые увидел я, более восьмидесяти лет назад, маленькой девочкой, семи-восьми лет, её отец ловил рыбу, а матери у неё не было вовсе. Зато был брат, Манос, моложе её на два года. Они жили без матери. Та умерла, когда дети были совсем крошками. Твоя тётя подрастала, и она, точно маленькая мать, заботилась и об отце, и о брате, и о пчёлах, и о козах, она готовила еду, таскала воду. Но при этом она ходила в море с отцом, как и Манос, она сидела, скорчившись, на дне лодки, пряталась от ветра. Как всякий мужчина на этом острове, она выучилась управляться с лодкой, и в море ей было так же легко, как и на суше. Ходить в школу она не успевала. Всё, что она знала, она выучила сама. Море, и остров, и семья, и пчёлы с козами были её учителями и её классом.
Много лет назад, когда Елена – то есть твоя тётя Элли – была ещё очень юна, в Грецию вторглись итальянцы и захватили её. Эти острова на протяжении веков завоёвывали множество раз. Я видел, как приходили и уходили завоеватели. Пираты приплывали и уплывали, жгли, грабили. Венецианцы, турки, французы, англичане и вот итальянцы. Но худшими из них, самыми жестокими были немцы, нацисты. Они явились после итальянцев. Итальянцев никто не любил. Оно и понятно: кому нравятся захватчики, оккупанты? Но нацисты не просто вторглись, не просто завоевали Итаку и соседний остров – Кефалонию. Они разбойничали и убивали, они выжигали дотла целые деревни.
Это была самая страшная война, какую когда-либо видели люди. Вы зовёте её Второй мировой войной. Нацисты, которые оккупировали всю Грецию, все остальные острова, брали что хотели: пищу, машины, бензин. Люди повсюду голодали. Захватчики арестовывали и уводили всех, кто им не нравился, а кто пытался сопротивляться, – того они расстреливали. Всё это случилось, когда Елене было восемнадцать, а Маносу – шестнадцать, он был рыбаком, как и его отец.
Однажды ночью Манос потихоньку ушёл из дома, ничего не сказав ни отцу, ни сестре – он понимал, что те его не пустят. С двумя друзьями-рыбаками он поплыл на Кефалонию, чтобы там присоединиться к бойцам сопротивления, к партизанам. Наутро его постель оказалась пуста. Елена догадалась, куда он отправился: он так и рвался уйти и сражаться до тех пор, пока захватчики не уберутся восвояси. Елена твердила брату, что он слишком молод. Но Манос не слушал. Да, он был молод – молод и храбр. Они все были такие.
На следующую ночь под покровом тьмы Елена села в лодку и отправилась на Кефалонию, чтобы отыскать Маноса и вернуть его домой. Отцу она ничего не сказала. Она искала брата несколько дней; передвигаться по острову было нелегко и опасно. Ей удалось найти пару людей, знакомых с Маносом и её отцом, они помогли ей. Её предупредили, что тут везде немцы с автоматами и танками. Ей наказали держаться подальше от городов и деревень, потому что там стояли немецкие гарнизоны.
«Иди в холмы, – говорили ей. – Партизаны там. Там тебя никто не тронет, и Маноса ты найдёшь там». И её отвели туда.
Елена нашла своего брата – вместе с друзьями он прятался в пещере, далеко в холмах.
Она уговаривала Маноса вернуться домой, но тот и слышать ничего не хотел. Елена и сама видела: Манос больше не её маленький братишка, а молодой мужчина, исполненный решимости остаться и сражаться плечом к плечу со своими товарищами. И тогда она рассудила, что лучше всего сделать то же самое – ведь так она будет рядом с братом. И вскоре она уже заботилась обо всех друзьях Маноса. Она добывала для них еду на фермах внизу, в долине, таскала для них оружие и боеприпасы, передавала послания другим группам на острове. Елена понимала, что это опасно, что её запросто могут расстрелять, если поймают. Но ведь и Маносу, и всем его товарищам грозило то же самое.
Она собственными глазами видела сожжённые деревни, ей рассказывали о кровавых расправах и всяческих зверствах, она сама смотрела на казни, на свежевыкопанные могилы. Елена знала одно: врага нужно сбросить в море, и у неё нет иного выбора, кроме как биться бок о бок с Маносом и его друзьями. Лучшим другом Маноса был юноша по имени Алексис – с самого первого мига он казался Елене греческим богом. Иногда и мы, боги, – совсем как боги.
– Алексис? – Я тут же вспомнила это имя. – А я, кажется, слышала об Алексисе, – сообщила я Протею. – Они были муж и жена, да? Моя мама говорила… – Тут я осеклась. Я моментально поняла: я перебила Протея, и он обиделся. Вперил в меня полный упрёка немигающий взгляд.
Он полежал молча в моих руках. Смотрел почти что угрюмо. Потом произнёс:
– Кто рассказывает эту историю: твоя мама или я? Я проплыл и пролетел полмира следом за тобой, чтобы рассказать тебе историю Елены. Прикажешь мне продолжать или как? Боги не любят, когда их перебивают, запомни это.
– Прости, пожалуйста, – поспешно извинилась я.
– На сегодня хватит, – прошептал он, ворочаясь в моих ладонях. Ему уже хотелось взмахнуть крыльями, выскользнуть, полететь. – Завтра. Сейчас я устал. Иногда мне тяжело говорить, особенно о печальном. А там, где война, всегда есть печальное. Завтра, в тот же час, на том же месте я расскажу тебе об Алексисе, при условии, что ты не станешь перебивать. Мне нравится Алексис. Тебе он тоже понравится. А Елена его любила. Теперь подними меня. Мне пора.
Я сижу и пишу у себя в комнате. Надо бы, наверное, расспросить Марию. Ей-то известно побольше. После всего, что я услышала сегодня от Протея, мне не терпится узнать, что дальше, а Мария рассказала бы про Алексиса и тётю Элли, как они встретились и что с ними стало. Я знаю, что Алексис умер молодым, что тётя Элли почти всю свою долгую жизнь прожила одна. Мама мне говорила только это. Но Мария работает допоздна, а Костас на дежурстве.
Я сижу в постели, записываю, слушаю, как волны плещут о стену гавани, как ветерок постукивает снастями на мачтах яхт. И вопреки всему я надеюсь, что у этих двоих, у тёти Элли и Алексиса, было хоть несколько лет счастья. Я скоро услышу об этом.
Завтра. Завтра всегда другой день, другая история. Завтра в этот же час я буду сидеть здесь же и записывать то, что мой Протей, моя летучая рыбка, мне расскажет. И я буду знать всё об Алексисе, который «с самого первого мига», по словам Протея, «казался Елене греческим богом».
8 мая
Сижу на волноломе в Вати под уличным фонарём.
Море темнеет