Страница 17 из 29
Я здесь, потому что это единственное, что мне пришло в голову: начать поиски отсюда. Здесь тётю Элли видели в последний раз – месяц или около того назад. Ведь надо же откуда-то начинать. К тому же Мария сказала, что это лучшее на всём острове место для купания, что она сама здесь купается при каждом удобном случае, и тётя Элли тут купалась каждый день. Тётя Элли плавает как рыба. Я помню наши с ней поездки на пляж в Австралии: я смотрела и ахала – так она далеко и быстро плавала. Поплаваешь, сказала Мария, и сразу легче станет.
Она такая хорошая, постоянно повторяет, как она любит тётю Элли, как все на острове её любят, как все по ней скучают. Мария мне говорит: не переживай, она вернётся, она за последний год или два уже несколько раз вот так уезжала и всегда возвращалась жива-здорова. Мария не представляет, куда уехала тётя Элли, знает только, что по очень важному делу.
Мария работает здесь, в Вати, в медицинском центре. По лицу видно, какая она добрая. Она вокруг меня хлопочет по-матерински, и мне это нравится. Своих детей у неё, кажется, нет. Хотя я не спрашивала.
Я скучаю по маме с папой. Писала им эсэмэски, что у меня всё хорошо. Ну вроде так и есть – в каком-то смысле.
Мария не права насчёт «поплаваешь – легче станет». Я уже два раза купалась, весь пляж проплыла туда и обратно, и легче мне не стало. Море такое тёплое, чистое, спокойное, тут так красиво, так тихо. На пляже, кроме меня, никого. Под оливами можно укрыться от солнца, а высокие холмы вокруг защищают от ветра. Поодаль в бухте виднеется островок. Надо бы до него доплыть, и я доплыву, однажды обязательно доплыву. В любом туристическом буклете про это место напишут, что здесь сущий рай, и это так и есть. Но мне тут горько и грустно оттого, что тёти Элли нет рядом. В голове у меня одна мысль: месяц назад или около того тётя Элли прошла по этой гальке, возможно, вон на тот пирс, до самого конца, уселась в лодку и исчезла.
Я нашла удобное место, чтобы писать. Прислонилась к невысокой стене, подобрала коленки к груди. Сижу и смотрю на пирс, на море, на далёкую гору, на рощу корявых олив за моей спиной. Я пытаюсь представить в этом месте тётю Элли: как она плавает в своём чёрном платье и чёрном платке.
Только что я зажмуривалась и загадывала: пусть тётя вдруг появится, пусть я открою глаза, а она тут плавает в море. Но я открыла глаза – и в море никого не увидела.
Непонятно, что случилось, что на меня вдруг нашло. Я сидела и размышляла, чего бы ещё такого написать в дневнике, и внезапно оказалось, что я разговариваю с тётей Элли вслух, громко, рассказываю ей, что я тут, я так по ней соскучилась, я проделала такой долгий путь на Итаку из самой Австралии, чтобы повидаться с нею. Я умоляю её вернуться домой.
– Это же я! Нанди!
И вот я уже ору во весь голос:
– Это я, тётя Элли! Нанди! Я знаю, ты тут, тётя Элли!
Почему-то – неизвестно почему – я понимала, что тут кто-то есть. Я это чувствовала. Кто-то меня слушал. И потом со мной заговорили, как будто женским голосом. Я огляделась. На пляже никого, кроме меня, не было. Но я не сомневалась: кто-то меня услышал, и этот кто-то заговорил. Сперва я загорелась надеждой: тётя Элли! Этот голос вещал словно бы из морских волн, он звучал почти как песня, он звал меня по имени. Это точно тётя Элли! Кто ещё знает, как меня зовут? Одна Мария, но её здесь нет. И вообще никого нет. А голос твердил, что ждёт меня, приказывал мне пройти по пирсу до конца и заглянуть в воду, где вьются стайками чёрные рыбёшки. И в конце пирса меня будут ждать.
Я замешкалась. Теперь голос словно бы звучал у меня в голове, но в то же время доносился с моря и из-за спины тоже, он раздавался внутри меня и вокруг меня. Голос окружал меня. И это был уже не голос тёти Элли, не женский голос и вообще не человеческий. Я с трудом различала слова, потому что голос говорил шёпотом и издалека, точно волны и ветер пели мне приглушённым хором. Единственное, что я понимала отчётливо, – это то, что голос зовёт меня, влечёт к себе и что тот, кому он принадлежит, кто бы он ни был, меня слышит, видит, ему известно, кто я и как меня зовут.
Я вся холодею от страха. Я не хочу идти. Но чувствую, что надо.
Я сижу тут, пишу, пытаюсь с помощью слов прогнать страх, противостоять ему, победить его силой разума. Я призываю всё мужество Одиссея, бившегося с чудищами в годы странствия, всю твёрдость Пенелопы, отражавшей натиск настырных женихов.
Поющий шепчущий голос пугает меня, и это глупо, но я должна исполнить, что он велит. Я должна дойти до конца пирса и прыгнуть в воду. Нырнуть прямо в косяк чёрных рыбёшек, вынырнуть, и там меня будут ждать. И это единственный способ отыскать тётю Элли. Вот что говорил мне голос. Пусть Одиссей и Пенелопа не оставят меня, пусть держат меня за руки. Сейчас я встану и пойду. Уже встаю. Уже иду.
Вечер того же дня. Моя комната в Вати.
Пишу в постели
Кажется, свершения вершатся. По-другому и не скажешь.
Не помню, как пришла назад, помню, что меня всю трясло от холода, когда я добралась дома Марии. Она загнала меня под горячий душ и заставила стоять там, пока я не согрелась, потом растёрла меня насухо, уложила в постель и накрыла двумя одеялами.
Только что перечитала последнюю запись в дневнике. Так будет проще начать новую запись. Надо поскорее всё зафиксировать, пока голова ясная.
Мария принесла мне суп, горячий авголемоно – такой греческий суп на лимонном соке, мама тоже иногда его готовила дома, – и хлеб. Мария села на мою постель, мы обе молчали. Время от времени она щупала мой лоб или ласково касалась щеки тыльной стороной ладони. Я поела и откинулась на подушки, прикрыв глаза.
– Как ты, Нанди? – спросила Мария. – Не хочешь позвонить маме?
Я помотала головой.
Разговаривать с мамой или с папой мне не хотелось. Не могу же я им рассказать! Да и что я расскажу?
Я сама-то с трудом верю в то, что случилось, пытаюсь понять, не придумала ли я это сама. Может, мне стало плохо или что-то такое, и, пока я лежала без сознания, мне всё привиделось. Или я вообще больная и у меня крыша едет: вижу и слышу то, чего нет.
Можно бы рассказать Марии, но я ведь её толком не знаю. Тётя Элли – вот кому я бы рассказала, но её нет. Пожалуйста, пускай это самое свершение свершится по-настоящему. Пускай я не буду больная с поехавшей крышей. Ну пожалуйста.
Мария уже ушла вниз. Я пишу и слышу, как она говорит с Костасом. Они беседуют вполголоса и по-гречески, так что я почти ничего не могу разобрать.