Сердце литвина

Глава 17

Запах свежеиспеченного свадебного каравая, густой, теплый и сытный, плыл над дединцем Кревской усадьбы, смешиваясь с горьковатым ароматом соснового дыма от праздничных костров. Когда Ольгерд и Мирослава в сопровождении Товтивила и старого Радима вернулись из лесной церкви, солнце уже стояло высоко над верхушками столетних елей, заливая отвоеванную вотчину ярким, праздничным светом. Во дворе их встречали настежь распахнутые новые дубовые ворота, которые плотники за прошедший после штурма месяц успели намертво укрепить коваными железными полосами. Вся челядь усадьбы, высыпавшая навстречу обвенчанным хозяевам, разом притихла, выстраиваясь живым полукольцом у самого крыльца терема. В глазах слуг больше не было прежнего испуга или настороженности — застенок обрел законный венец, и люди чувствовали себя уверенно под рукой сильного литвина, принявшего веру этой земли ради своей молодой жены.

На пороге сеней, бережно удерживая на вышитом холщовом рушнике огромный, сочащийся медом ржаной каравай, молодых встречал старый Радим. По древнему обычаю Понеманья, этот хлеб выпекали самые старые бабы усадьбы перед рассветом, украшая его сухими колосьями прошлогодней пшеницы и костями дикого вепря — символом нерушимой прочности нового рода.

— С законным венцом, пан Ольгерд, панна Мирослава! — тихо, со сдержанной выдержкой произнес старик, низко кланяясь молодым. — Пусть этот хлеб свяжет ваши межи крепче кованых замков, а земля родит для ваших детей сторицей. Разломите каравай перед лицом своих людей.

Ольгерд шагнул вперед, его огромная мозолистая ладонь легла на теплую корку хлеба рядом с тонкими пальцами Мирославы. Они одновременно, слаженно нажали на пышный мякиш, разламывая каравай ровно посередине, и этот простой совместный gesture жест заставил её сердце забиться чаще. Ольгерд перевел на неё долгий взгляд, полный такой глубокой, осознанной нежности, какой она не видела у него ни разу за все долгие месяцы их сурового соправительства.

Прямо на верхнем настиле крыльца закипел следующий важный свадебный обряд, без которого ни одна женщина повета не могла войти в дом мужа. Двое самых старых баб усадьбы, негромко напевая старинную пограничную песню, бережно сняли с головы Мирославы её легкий шерстяной платок, открывая взору густые русые волосы. Ольгерд медленно подошел к ней вплотную. Его рука больше не тянулась к портупее, он действовал бережно и аккуратно. Воин выхватил из-за пояса свой острый охотничий нож и одним точным, выверенным движением срезал самый кончик её русой косы, пряча прядь волос под свою холщовую рубаху у самого сердца — в знак того, что отныне берет её женскую честь под защиту своего меча. Бабы тут же споро расплели её девичью косу и покрыли голову намиткой — длинным, белоснежным льняным убором замужней шляхтянки, который мягкими складками лег на её плечи, подчеркивая строгое очарование лица.

Мирослава прерывисто, рвано выдохнула, чувствуя, как к её щекам прилила горячая волна румянца, когда Ольгерд бережно взял её за руку и повел к праздничным столам. На ней была нарядная белая юбка из тонкого холста и праздничная сорочка с богатой красной вышивкой, а на пальце тускло, но надежно поблескивало кованое железное кольцо. В лёгкие её ворвался привычный, согретый зноем запах льна, дегтя и полыни, исходивший от его рубахи. Вся её былая оборона окончательно пала перед этой великой мужской верностью.

Праздник на дединце разгорелся без долгих столичных церемоний. Бабы таскали из прохладных подклетов терема длинные дубовые доски, укладывая их на массивные козлы посреди двора, и споро накрывали столы холщовыми скатертями. Из дальних ледников конюхи на руках несли тяжелые, покрытые инеем кади со старым хмельным медом, бочонки соленой лесной дичи и круги привозного воскового сыра.

Ольгерд и Мирослава сидели во главе стола, и между ними больше не было прежней ледяной дистанции. По обычаю, Радим поставил перед ними одну-единственную глубокую оловянную братину, наполненную сладким хмельным медом. Ольгерд первым поднял тяжелую чашу, сделал глоток и бережно передал её Мирославе. Она приняла олово из его рук, ощущая тепло его пальцев, и пригубила мед, ловя на себе его потемневший, полный пристального внимания взор. Этот обряд общей чаши связывал их души крепче любых воеводских указов.

— Мед за здоровье хозяев! За пана Ольгерда и панну Мирославу! — Товтивил высоко поднял свой кубок, и его зычный, раскатистый голос громом разнесся над усадьбой, подхваченный слаженным гулом десятков крестьянских голосов.

Мужики ополчения, шумно сдвигая глиняные кружки, пили хмельной вар, утирали усы и весело переговаривались, вспоминая, как месяц назад они отстояли эти прясла от гродненских налетчиков. Ночной штурм Богуша остался в прошлом, раны давно затянулись, уцелевшие конюхи и мужики ополчения весело смеялись за соседними столами, и застенок праздновал свою полную, законную победу.

Товтивил, осушив кубок, поудобнее устроился на широкой лавке рядом с Ольгердом и, понизив голос, заговорил о делах, которые шляхтичу повета ещё предстояло уладить в столице. Наемник прекрасно понимал, что виленские старейшины из их родного дома не сразу смирятся с потерей Кревской выслуги.

— Воевода в Вильно грамоту твою закрепит, Ольгерд, в этом я не сомневаюсь, — негромко, так, чтобы челядь за соседними столами не расслышала его слов, произнес Товтивил, вертя в пальцах пустую кружку. — Наезд Кшиштофа признан мятежом, и гродненскому панству теперь долго придется отмываться от этого позора перед великим князем. Но старшие сородичи твои в столице взбешены. Они надеялись через твой брак с Бирутой войти в гродненские межи, а ты спутал им все карты, да ещё и веру сменил, приняв православный венец. Едва весть о твоем крещении дойдет до Виленского подворья, они официально объявят тебя отсеченным от родовой казны. Золота от них ты больше не увидишь ни вершка.

Ольгерд хладнокровно выслушал слова побратима, и его лицо оставалось абсолютно спокойным. Он взял со стола тяжелый кувшин, плеснул Товтивилу свежего меда и ответил ровно, сухо, строго по делу: