Страница 51 из 55
Она шла рядом с Ольгердом, поправляя на ходу шерстяной платок. На ней была нарядная белая юбка из тонкого холста и праздничная сорочка с богатой, чистой вышивкой красной нитью по рукавам и вороту, которую она доставала из кованого сундука только по самым важным дням. Её пальцы судорожно сжимали края платка, а сердце бурно, испуганно застучало у самого горла от нахлынувшего, осознанного волнения. Она неотрывно смотрела на суровый профиль литвина, улавливая малейшее движение его плотно сжатых губ.
Ольгерд казался необычайно спокойным и собранным. Ради этого утра он полностью сбросил свой поржавевший в боях дорожный кафтан и тяжелую боевую кольчугу, оставшись в одной лишь чистой белой рубахе из плотного холста, подпоясанной простым кожаным ремнем. Без привычного ратного доспеха воин казался ещё шире в плечах, а его суровое, иссеченное шрамами лицо заметно разгладилось под теплыми лучами солнца. Свою верную саблю он демонстративно оставил в тереме, на дубовом столе горницы. Ольгерд шел навстречу новому Богу совершенно безоружным и открытым, как и подобает человеку, принимающему закон этой земли. Плотный багровый рубец на его левом плече, оставшийся после виленской раны, белел сквозь тонкий лен рубахи, напоминая о том, какую цену он уже заплатил за право стоять на этой меже.
Священник, старый седовласый старец в простом, потемневшем от времени облачении, уже ждал их у самого порога деревянной церкви. На его морщинистом лице не было спеси или строгого безразличия — он смотрел на приближающегося литовского воина с глубоким, ветеранским пониманием человека, который сам повидал немало приграничных меж и людского горя. В руках старик бережно удерживал тяжелую кованую чашу, наполненную чистой ключевой водой из Черного ручья.
Ольгерд шагнул под старинные, пахнущие ладаном и сухим воском деревянные своды храма размашистыми, тяжелыми шагами. Половицы пола сухо и скрипуче отозвались под его тяжелыми сапогами, и этот звук мгновенно растворился в звенящей тишине церкви. Внутри царил густой предрассветный полумрак, едва разбавленный тонкими, косыми золотистыми полосами утреннего света, пробивавшимися сквозь узкие оконца-отдушины. Лучи солнца ложились прямо на старые, потемневшие иконы, оставшиеся усадьбе ещё от покойного отца Мирославы. Строгие, темные лики святых со стен смотрели на пришлого литвина с молчаливым, ждущим укором, словно проверяя прочность его намерений.
Она остановилась у самой солеи, прижимая ладони к груди. Товтивил и двое уцелевших ратников дозора, зашедшие следом, слаженно и уважительно обнажили свои непокорные головы, прижав кованые шлемы к кольчугам, и замерли у дверей храма. Даже суровый Товтивил, прошедший с Ольгердом Кревский поход и виленское сидение, смотрел на побратима с глубоким, осознанным почтением. Ратник понимал, что этот шаг дается воину труднее, чем схватка с сотней гродненских всадников пана Кшиштофа. Отречься от старых богов своего знатного виленского дома ради союза с хозяйкой Пограничья — это было истинное мужество, перед которым пасовали любые сословные законы.
Старый священник подошел к массивной медной купели, стоявшей посреди храма, и его тихий, негромкий голос ровно, со сдержанной выдержкой раскатился под деревянными куполами:
— Готов ли ты, Ольгерд, по доброму согласию и чистой совести отринуть прежнее язычество своего рода и принять святое крещение в вере православной? Не принуждает ли тебя кто к сему шагу под угрозой меча или лишения прав?
— Готов, отче, — веско, глубоко и ровно отозвался Ольгерд, и его звучный мужской голос заставил пламя одиноких восковых свечей у алтаря испуганно дрогнуть. — Никто надо мной меча не держал. Принимаю веру моей законной нареченной невесты Мирославы и этой земли, которую мы полили своей кровью. Отныне и до века слово мое воинское твердо.
Литвин сделал один широкий шаг вперед, подошел к медной купели и смиренно, со скрытым мужским трепетом опустился на одно колено прямо на холодные деревянные доски пола перед алтарем. Суровый воитель, перед которым ещё неделю назад трепетали пешие ратники Богуша у разбитых ворот, теперь покорно склонил свою непокорную голову под тяжелую, теплую ладонь старого священника. Наступил тот самый миг, когда былая родовая гордость виленских старейшин растаяла без остатка в тишине пограничного храма.
Священник высоко поднял кованую чашу, произнося древние, напевные слова крестильной молитвы, и троекратно окропил голову Ольгерда чистой ключевой водой. Прозрачные капли влаги крупными бусинами покатились по его бледному, иссеченному ратными шрамами лицу, стекая на белое полотно холщовой рубахи. Ольгерд закрыл глаза, под тонкой тканью льна медленно, ровно поднялись широкие плечи воина, принимающего новые законы своей будущей жизни. Мирослава стояла неподвижно, её пальцы крепко сжались на шерстяном платке, а в груди разлилось тихое, строгое облегчение. Все прежние сомнения и пугающие мысли растворились в прохладном воздухе храма.
Когда Ольгерд медленно поднялся с колен, утирая лицо широкой ладонью, его серые глаза встретились с её взглядом. В черных зрачках воина больше не было прежней настороженности — он смотрел на неё спокойно и твердо, подтверждая готовность идти до конца. Старый Радим и Товтивил у дверей храма молча переглянулись, ожидая знака священника к началу главного таинства.
Старый священник неторопливо повернулся к алтарю, и его тяжелые шерстяные одежды сухо зашуршали в звенящей тишине деревянного храма. Он бережно развернул широкую, хрустящую венчальную грамоту, написанную на плотном костельном пергаменте, и аккуратно разгладил её закручивающиеся края узловатыми, покрытыми пигментными пятнами пальцами. Свежая святая вода на голове Ольгерда ещё не успела высохнуть, и крупные прозрачные капли медленно стекали по его бледного лицу, срываясь на ворот холщовой сорочки, но времени на передышку закон повета не давал. Обряд крещения плавно и бесповоротно перетекал в главное таинство, ради которого они проделали этот долгий путь сквозь сентябрьский туман Кревской пущи.
Старец взял со стола две крупные, тяжелые свечи из темного пахучего воска, зажёг их от неугасимой лампады у central центральной иконы и с неторопливым благословением протянул Ольгерду и Мирославе. Когда их пальцы одновременно коснулись теплого, податливого воска, пламя свечей ярко вспыхнуло, разогнав густые утренние сумерки под бревенчатыми сводами церкви и озарив их застывшие лица ровным багровым сиянием.