Страница 50 из 55
Ольгерд стоял у открытого окна, хмуро вглядываясь в непроглядную стену бора. Его ладонь по привычке покойно лежала на рукояти сабли, но под серым холстом кафтана он тяжело и рвано дышал, восстанавливая внутреннее равновесие после изнурительного дня. Суровый литвин принимал сейчас самое тяжелое, судьбоносное решение в своей жизни, и этот внутренний выбор давался опытному воину труднее любой приграничной сечи. По законам Великого княжества Литовского, официальная грамота воеводы Новогрудского надежно защитила их от наезда гродненского панства и подтвердила его права на выслугу, но для шляхетского повета этого было слишком мало.
Чтобы их брак с Мирославой был признан всеми соседними родами законным и неоспоримым, чтобы их будущие дети родились полноправными хозяевами этой земли и никто в Вильно или Новогрудке не посмел назвать их бастардами, лишив наследства, им необходимо было обвенчаться в церкви по всем шляхетским правилам. Но Ольгерд происходил из знатного виленского дома и с самого детства был верен старым богам литовских пущ, в то время как она крепко держалась за свою православную веру, оставшуюся ей от покойного отца шляхтича Ярослава. Переступить через веру предков для шляхтича означало окончательно разорвать последнюю невидимую нить, связывавшую его со столичными сородичами. Он понимал, что виленские старейшины никогда не простят ему этого шага, но иного пути спасти вотчину и защитить её честное имя у него не оставалось.
Она тихо подошла к столу, поправляя шерстяной платок на плечах, и присела на широкую деревянную лавку. На ней по-прежнему была простая серая холщовая юбка и светлая рубаха с вышивкой, рукава которой она аккуратно закатала после дневных хлопот по хозяйству. Она внимательно наблюдала за его широкой спиной, улавливая каждое движение его плеч в полумраке горницы, и не нарушала этой звенящей тишины. Она слишком хорошо понимала, какой сложный, мучительный узел завязывается сейчас в душе этого непреклонного человека. Ей самой теперь ничто не угрожало, её отцовский кров был отстоян законом повета, но без венчальных колец их совместное соправительство оставалось хрупким и беззащитным перед любым новым шляхетским доносом в столице. Она почти любила его, хотя всё еще робела признаться себе в этом глубоком, осознанном чувстве, вспыхнувшем после ночи любви, и её былая ледяная оборона растаяла без остатка.
Ольгерд медленно, тяжело повернулся к ней от окна, и его серые глаза застыли на её бледном лице долгим, немигающим взором. Его челюсть была плотно сжата, а суровая мужская выдержка уступила место глубокой, осознанной решимости. Он сделал один широкий шаг вперед, преодолевая расстояние через всю комнату, опустил свои огромные мозолистые ладони на шершавый край дубового стола и произнес тихо, но так, что его рубленый голос заставил её сердце забиться чаще:
— Воеводский указ защитил наши прясла от Кшиштофа, Мирослава, но шляхетский повет по-прежнему смотрит на нас как на чужаков. Виленские роды и судебные писцы Новогрудка быстро найдут способ извратить нашу победу, если мы не станем мужем и женой перед Богом и людьми по законам этой земли. Я не хочу, чтобы наши будущие дети росли без имени, страшась каждого судебного чиновника и выслушивая обиды от соседского панства. Нам нужен законный венец, который никто в повете не посмеет оспорить.
Он замолчал на мгновение, переводя дух, а затем продолжил еще тише, и в его суровом голосе прозвучала непривычная, мягкая нежность мужчины, готового пожертвовать всем ради любимой женщины:
— Твой отец держался православной веры, и ты сама с зимних месяцев молишься у своих старых икон. Ради тебя, ради этой вотчины, которую мы отстояли в крови, я принял свое главное решение. Я готов окончательно разорвать законы своего виленского дома. Я приму твою веру, Мирослава. Завтра на рассвете мы вместе с Товтивилом и Радимом пойдем к маленькой церкви на самой кромке пущи. Я опущу голову перед вашим священником и приму святое крещение, чтобы стать с тобой и этой землей единым целым навеки. Больше некому защитить этот дом, кроме меня, и мой меч не дрогнет, пока ты стоишь рядом.
Она прерывисто выдохнула, чувствуя, как к щекам прилила горячая волна румянца, а на глазах отчаянно вскипела слеза растерянности и щемящего счастья. Она не ожидала от этого упрямого, сурового литвина столь глубокой и осознанной жертвы ради неё. Её пальцы судорожно впились в плотную ткань серой холщовой юбки, а затем она медленно поднялась с лавки, сделала один шаг навстречу и властно, крепко накрыла его огромные ладони своими тонкими пальцами. В легкие ворвался его согретый дорогой запах льна, дегтя и полыни, и вся былая шляхетская оборона её сердца окончательно пала перед этой великой мужской верностью. Она прижалась щекой к его широкой ладони, понимая, что отныне их общая судьба связана намертво, и никакой закон Великого княжества Литовского не разлучит их.
Ольгерд осторожно перевернул ладонь, перехватил её пальцы и бережно привлек к себе, вглядываясь в её раскрасневшееся лицо в тусклом свете угасающей свечи.
Раннее сентябрьское утро выдалось тихим, прохладным и прозрачным, словно чистая родниковая вода в колодце дединца. Густой сизый туман, ещё до рассвета плотно укутавший топкие болотные гати и низины Понеманья, медленно оседал под первыми робкими лучами солнца, цепляясь рваными клочьями за колючие лапы вековых елей Кревской пущи. На опушке бора, прямо у лесного обрыва, где земля круто уходила вниз к журчащему Черному ручью, уединённо стояла маленькая деревянная православная церковь. Её старые бревенчатые стены, срубленные ещё первыми пограничными поселенцами из толстых лиственничных стволов, давно потемнели от времени, дождей и зимних вьюг, а простой дубовый крест на куполе тускло поблескивал в утренней свежести, умытый обильной росой. Для этого края скромный лесной храм был единственным прибежищем веры, куда простая челядь из дальних застенков раз в седмицу ходила за божественным утешением.
Ольгерд, Мирослава, старый Радим и вернувшийся из Новогрудка Товтивил прибыли к лесной кромке, когда солнце едва приподнялось над вершинами столетних сосен. Они шли пешком, ведя коней под уздцы, и их шаги глухо и мягко отзывались на усыпанной палой хвоей лесной тропе. Никто не проронил ни единого слова — важность наступающего мгновения сковала их упрямые языки крепче железных обручей.