Сердце литвина

Глава 16

Спустя пять дней после памятного ночного штурма над Кревской пущей наконец прояснилось небо. Сентябрьское солнце, уже потерявшее летний удушливый зной, мягко прогревало просторный дединец усадьбы, где с самого рассвета вовсю кипела дружная, спорая работа. Плотники из уцелевших дворовых мужиков, переговариваясь вполголоса, слаженно тесали свежие сосновые бревна, заменяя порушенные вражеским тараном прясла и намертво укрепляя новые косяки тяжелых дубовых ворот. В воздухе стоял густой, чистый запах свежей стружки, смолы и нагретой на солнце земли. Жизнь в родном гнезде Мирославы медленно, но верно возвращалась в свое привычное, мирное русло, хотя по углам двора всё еще темнели следы недавнего пожарища.

Она сидела на верхней ступени крыльца, аккуратно перебирая в деревянном лотке пучки подсушенных корней целебного девясила и сухой полыни. На ней была чистая холщовая юбка будничного серого цвета и светлая рубаха с аккуратной вышивкой по вороту. Она чувствовала, как с каждым часом уходит из её души леденящая тревога, уступая место глубокому, осознанному спокойствию. Ольгерд и Товтивил как раз стояли неподалеку у кузницы, обсуждая с конюхами ковку лошадей. Суровый литвин уже сменил боевую кольчугу на простой кафтан, но его сабля неизменно оставалась пристегнутой к кожаному поясу. Он тяжело, размеренно шагал по двору, и вся его фигура дышала силой защитника, который делом доказал свое право владеть этой пограничной землей.

Тишину полуденного часа внезапно нарушил зычный, уверенный окрик дозорного ратника с отремонтированной угловой башни:

— Всадник на Новогрудском тракте! Едет шагом, без оружия, под воеводским знаменем!

Дединец усадьбы в одно мгновение притих. Плотники опустили топоры, конюхи замерли у коновязей, а Ольгерд и Товтивил размашистыми шагами направились к распахнутым воротам. В них неторопливо заехал воеводский гонец на сытом сером жеребце, покрытом дорожной пылью. Всадник осадил коня посреди двора, ловко спрыгнул на землю и, уважительно поклонившись Ольгерду, протянул ему плотный пергаментный свиток, скрепленный крупной сургучной печатью Новогрудского замка.

Это был тот самый официальный ответ канцелярии повета, который Ольгерд вытребовал своим судебным вестником. Вместе с гонцом на дединец въехала тяжелая судейская подвода, сопровождаемая четырьмя великокняжескими воями, готовыми забрать пленных.

— Указ вельможного воеводы Новогрудского, наместника великого князя! — зычно объявил гонец, и его голос разнесся по всему дединцу, заставив челядь придвинуться ближе.

Ольгерд молча принял свиток, развернул жесткую телячью кожу и принялся читать, хладнокровно вглядываясь в ровные строчки. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы на краях пергамента сжались крепче. Понимая, что люди на дворе ждут вердикта, он передал свиток Товтивилу, и тот громко, с глубоким ратным нажимом зачитал воеводское решение для всего ополчения.

Воевода Новогрудский, досконально узнав от замкового судьи о разгроме незаконного карательного похода гродненского пана, своим официальным решением признал действия Ольгерда полностью правыми. Разорение пограничной межи гродненским магнатом Кшиштофом было объявлено дерзким мятежом против воли наместника. Воеводский указ гласил: отныне усадьба покойного Ярослава со всеми землями, ледниками и пашнями признается за Ольгердом и Мирославой Ярославной навеки, и ни один шляхтич в повете не имеет права оспорить эту выслугу.

Что же касалось пленных, то воеводский суд вынес им окончательное, суровое наказание. За шляхетский навет, бесчинства на Пограничье и разбойничью попытку выжечь терем Богуш лишался всех сословных прав, титулов и шляхетства, отныне объявляясь изгнанником вне закона перед лицом всего повета. Гродненскому пану Кшиштофу за потворство разбойникам и бесчестный наезд предписывалось выплатить в великокняжескую казну три кади чистого золота пени, а усадьбе Мирославы — полное возмещение за порушенные ворота и амбары. Судейские ратники споро вывели связанных Богуша и Кшиштофа из подклета конюшни, перекували их в тяжелые железные кандалы и зашвырнули на подводу, чтобы навсегда увезти под конвоем в Новогрудский замок на окончательный суд палача.

Мужики на пряслах частокола, услышав эти слова, разразились громкими, победными криками, плотники радостно застучали обухами топоров о бревна, а старый Радим, стоявший у коновязи рядом с Товтивилом, истово перекрестился, утирая слезы облегчения со своего сморщенного лица. Справедливость полностью восторжествовала над спесью гродненских магнатов, а коварный капкан, который Богуш так долго готовил для захвата чужой вотчины, захлопнулся на его собственной шее.

Ольгерд медленно повернулся к Мирославе, которая уже спустилась с крыльца и стояла рядом, судорожно сжимая ладонями деревянный лоток с травами. В его серых взглядах отразился чистый сентябрьский день, а на бледном лице впервые за долгие месяцы промелькнула спокойная, сытая улыбка человека, отвоевавшего свой кров и свою женщину.

К вечеру того же дня, когда судейская подвода с пленными под конвоем великокняжеских воев скрылась в густых сосновых зарослях Новогрудского тракта, усадьба Понеманья погрузилась в непривычную, глубокую и звенящую тишину. Плотники закончили работу у въезда, убрали тяжелые точильные камни и плотницкие снасти, а Радим увел уставшую дворовую челядь по людским избам. Дозоры Товтивила заняли свои места на стрелковых галереях частокола, но теперь они стояли расслабленно, тихо переговариваясь в сумерках и больше не карауля лесную чащу каждую секунду. Над Кревской пущей медленно, величаво поднимались крупные, холодные сентябрьские звезды, а легкий осенний ветер лениво трепал сухие стебли травы у межи дединца, принося горьковатый запах полыни и сосновой хвои.

В большой общей горнице терема одиноко горела одна сальная свеча. Её колеблющееся пламя тускло освещало выскобленные дубовые доски стола, на котором посреди пустых глиняных кружек лежал развернутый воеводский указ с тяжелой сургучной печатью.