Страница 48 из 55
Ольгерд медленно поднял голову, и его серые глаза застыли на бледном, трясущемся от вопля лице Богуша тяжелым, немигающим взором. Челюсть его была плотно сжата, а рука на рукояти сабли едва заметно дрогнула. По законам Великого княжества Литовского, за незаконный карательный поход, разорение чужой вотчины и шляхетский наезд без воли наместника обоим пленным безоговорочно грозила плаха. Ольгерд имел полное право сам решить участь этих людей на своем дединце как законный держатель пограничной выслуги и защитник короны.
Богуш со злостью сплюнул кровь под копыта коней, упрямо вскинул голову и прохрипел, ловя ртом холодный утренний воздух:
— Руби, литвин, чего ждешь? Род твой в Вильно все равно проклял тебя, золота у тебя нет, и эта нищая усадьба — всё, что тебе осталось перед смертью! Думаешь, девка Ярослава удержит за тобой эти гнилые бревна?
Пан Кшиштоф при этих словах испуганно заверещал, пытаясь подползти на коленях ближе к Ольгерду, и его пальцы в золотых перстнях судорожно заскребли по песчаной земле дединца:
— Не слушай его, шляхтич! Богуш безумен, он сам подговорил меня на этот глупый наезд, уверяя, что Кревский застенок беззащитен! Я заплачу тебе любой выкуп, Ольгерд! Велю привезти из Гродно три кади чистого золота, отпишу твоему дому лучшие выгоны под Лидой, только не вели рубить голову! У меня связи в столице, я улажу всё в Вильно перед княжеским судом, костел подтвердит твою выслугу навеки! Жалость прояви, шляхтич!
Ольгерд упрямо молчал несколько бесконечных секунд, заставляя весь притихший двор справляться со звенящей тишиной рассвета. Он не смотрел на ползающего в грязи магната, взвешивая каждое слово. Он сам, как мужчина и воин, нес полную ответственность за жизни людей на этом дединце и за будущее Мирославы. Казнить пленных на месте означало уподобиться степным разбойникам, дав виленским врагам повод объявить Кревский застенок гнездом бунтовщиков, нарушивших законы повета. Настоящий суд должен быть законным и неоспоримым, чтобы ни один пан в столице не мог оспорить эту ратную победу.
Шляхтич медленно перевел взгляд на Мирославу, безмолвно ища в её светлых глазах понимание, а затем повернулся к Товтивилу и произнес ровно, сухо, строго по делу:
— Мы не станем марать топоры нашей челяди о головы этих налетчиков, побратим. Наша отцовская вотчина чиста перед великокняжеской волей, и у меня есть грамота на эту землю. Куйте их в тяжелые железные кандалы и бросайте в самый глубокий подклет конюшни под надежный караул моих воев. Завтра же отправим вестника в Новогрудский замок. Пусть замковый судья повета лично решает, какой плахи достойны эти паны за нарушение мира, шляхетский оговор и бесчинства на Пограничье. Наш закон будет правым.
Ольгерд медленно опустил саблю, с сухим щелчком загнал стальной клинок в портупею и согласно кивнул Товтивилу. Пленников с бранью и стонами поволокли в сторону конюшен, а шляхтич сделал один широкий шаг вперед, властно и бережно перехватил Мирославу за талию своей огромной ладонью и привлек к своей кованой кольчуге.