Страница 47 из 55
Ольгерд поудобнее перехватил рукоять сабли и первым бросился вперед через пролом ворот, увлекая за собой уцелевших мужиков с топорами и рогатинами. Его стальной клинок двигался с неумолимой, страшной силой, ломая чужие щиты и разрубая кованые доспехи нападавших. Одним широким ударом он сбил с ног ближайшего гродненского десятника, расчищая дорогу ополчению. Натиск защитников усадьбы, почуявших перемену судьбы, стал непреодолимым. Крестьяне, еще час назад испуганно жавшиеся к амбарам, теперь яростно кололи рогатинами отступающих пехотинцев Богуша, вытесняя их за линию рва на Новогрудский тракт. Мужики дрались за свой кров, за убранную рожь и за жизнь своей молодой хозяйки, и перед этой яростью гродненские наемники пасовали один за другим.
Мирослава внутри терема, услышав через запертые дубовые ставни победный трубный клич Товтивила и зычные команды Ольгерда на дворе, поняла, что штурм окончательно отбит. Ратники у дверей облегченно опустили оружие и споро отодвинули тяжелые затворы, выпуская девицу наружу. Медные чаны с кипящим варом так и остались нетронутыми у самого порога сеней, исходя горьким смоляным паром. Мирослава быстрым движением руки поправила шерстяной платок на плечах, судорожно перехватила мешок со свежими сухими травами и корпией и, наплевав на летящие из темноты случайные стрелы, сама рванулась к выходу. Её серая холщовая юбка и светлая рубаха с вышивкой мелькнули в дверях сеней, когда она стремительно сошла со ступеней крыльца прямо на утоптанную землю двора, стремясь оказать помощь пострадавшим мужикам ополчения. Страх за собственную жизнь полностью растворился в ней, уступая место твердому долгу лекаря.
Бой у ворот усадьбы окончательно превратился в повальное избиение и бегство гродненских налетчиков. Товтивил со своими всадниками прорубил лагерь врага насквозь, соединившись с ополчением Ольгерда прямо на бревенчатом мосту через ров. Пан Кшиштоф, понимая, что пограничный застенок оказался для него смертельной ловушкой, приказал уцелевшей личной гвардии разворачивать коней и на полной скорости уходить по тракту назад на Гродно, малодушно бросая пеших воев Богуша в кромешной тьме Кревской пущи. Враг был окончательно разбит и в панике бежал, оставляя у стен усадьбы десятки брошенных щитов, сломанных копий, кованых доспехов и раненых лошадей. Ночной наезд, задуманный гродненским магнатом ради смытия позора своего дома, завершился для него полным и окончательным крахом прямо на пограничной меже.
Холодный, сизый туман раннего сентябрьского утра медленно выползал из глубин Кревской пущи, неохотно затапливая измотанный ночным штурмом дединец. Пожар на крыше конюшни общими силами челяди удалось споро потушить, и теперь над обугленными стропилами лениво поднимался густой, пахнущий дегтем и мокрой соломой дым. Весь двор усадьбы был усыпан обломками дубовых створов ворот, сломанными крестьянскими рогатинами, стрелами и брошенными гродненскими щитами, на которых в рассветных сумерках тускло поблескивала роса. Ополчение медленно расходилось по постам, мужики устало опирались на топоры, переводя дух после тяжелой, кровопролитной сечи, а дворовые девки торопливо разносили раненым конюхам кувшины с колодезной водой.
Ольгерд стоял у самого моста через ров, тяжело опираясь обеими руками на рукоять своей сабли, острие которой было опущено в утоптанную песчаную землю. На его лице, покрытом гарью и брызгами крови, читалась изнурительная усталость воина, выдавшего все силы без остатка. Под серым холстом рубахи и кованой кольчугой наконец ровно, спокойно восстанавливалось дыхание. Рядом с ним стоял взмыленный Товтивил, шлем которого был глубоко рассечен вражеским тесаком, а чуть поодаль старый Радим, утирающий рукавом сермяги пот со лба, тихо переговаривался с уцелевшими десятниками. Они выстояли. Родное гнездо Ярослава было спасено от полного разорения, но ратная победа требовала своего законного завершения.
Мирослава медленно сошла по ступеням крыльца терема на землю двора. Её серая холщовая юбка и светлая рубаха с вышивкой были испачканы сажей и бурыми каплями крови, которые она не успела смыть после перевязки раненых, а русая коса совсем распустилась, мягкими волнами ложась на плечи. Внутри девицы больше не было прежней леденящей тревоги — глядя на живого, невредимого Ольгерда, она ощутила глубокое, всепоглощающее облегчение, хотя её светлые глаза оставались строгими и сосредоточенными. Она понимала, что эта карательная рать пришла сюда за головой литвина, посмевшего пойти против воли своего виленского рода и гродненского панства, а она сама и её вотчина просто оказались рядом, на острие этого безжалостного удара.
В ту же секунду со стороны лесной опушки раздался сухой лязг кованых удил и зычный окрик пограничных всадников. Воины Товтивила, возвращавшиеся из погони, медленно заехали на дединец, грубо толкая вперед двоих связанных, измотанных людей, чьи руки были намертво скручены сыромятными ремнями за спиной.
Перед Ольгердом на песчаную землю двора ратники с маху бросили на колени пана Богуша и самого гродненского магната Кшиштофа. Набег завершился для врагов полным, позорным крахом. Богуш тяжело хрипел, его уцелевшая половина лица была серой от боли и придорожной грязи, а кованый наплечник совсем оторвался, обнажая глубокую рану от падения с лошади. Гродненский пан Кшиштоф выглядел не менее жалко: его богатая меховая накидка была изорвана ветками лещины, на дорогом кафтане красовались грязные подтеки болотной жижи, а на пресыщенном лице вместо прежней спеси застыл дикий, жалкий страх перед шляхетской расплатой. Он больше не казался всесильным магнатом, вершащим судьбы людей, теперь он был лишь пойманным налетчиком, совершившим разбойничий наезд в обход великокняжеских законов.
— Вот они, Ольгерд, — хмуро произнес Товтивил, со стуком вонзая свою сулицу в землю рядом с пленными. — Перехватили их у самого Черного брода, когда гвардия пана Кшиштофа бросила своего хозяина в буреломе, спасая собственные шкуры. Эти твари пришли выжечь твою вотчину, нарушив законы повета, и теперь их судьба в твоих руках. Мужики на пряслах требуют пустить их под топор прямо здесь, у межи, чтобы навсегда отбить охоту к наездам.