Страница 46 из 55
Численное превосходство гродненской пехоты Богуша быстро дало о себе знать на тесном, объятом дымом дединце. Под непрекращающимся, безжалостным обстрелом арбалетчиков поредевший строй мужиков ополчения разорвался, и лавина нападающих буквально разрезала защитников усадьбы на две части. Пока Ольгерд с саблей в руках и уцелевшие вои яростно отбивались посреди двора, удерживая проход у конюшен и принимая на себя основной удар, десяток оголтелых ратников Богуша сумел прорваться сквозь брешь в линии щитов. С диким воем они ринулись прямо через дединец к парадному крыльцу господского дома. Отрезанный врагами Ольгерд ничем не мог помочь оставшимся в тереме, и теперь вся тяжесть удара легла на внутренний заслон.
Тяжелые кованые топоры прорвавшихся пеших ратников Богуша с оглушительным, яростным скрежетом и щелканьем раз за разом обрушивались на дубовую обшивку внешних дверей терема, пуская по вековым бревнам глубокие продольные трещины. Внутри сеней, где Мирослава стояла во главе своего женского ополчения у медных чанов с кипящей смолой, этот страшный грохот отзывался зловещей, вибрирующей дрожью под самыми ногами. Тяжелые створы дверей изнутри изо всех сил подпирали плечами трое суровых ратников Ольгерда, оставленных им загодя для защиты господского дома. Их кольчуги глухо звякали, а обнаженные сабли хищно поблескивали в руках, готовые встретить каждого, кто посмеет переступить порог. Бабы из челяди судорожно сжимали в руках железные черпаки, выстроившись сразу за спинами воинов, их бледные лица были серыми от страха, а у одного из юных конюхов от напряжения мелко задрожали колени. Ситуация в доме накалилась до своего последнего, критического предела, и казалось, что еще два-три сильных удара — и гродненские налетчики прорубят дубовые доски, ворвувшись на чистые половицы горницы.
В эту самую секунду предгрозовую ночную тьму за запертыми окнами терема безжалостно, хлестко разрезал пронзительный, торжествующий трубный зов ратного рога. Звук был настолько мощным, чистым и близким, что он мгновенно заглушил и грохот топоров на крыльце, и яростные крики штурмующих на дединце.
Этот трубный клич, раскатившийся со стороны западного выгона, шел из самого густого приболотного тумана. Конный отряд Товтивила, продравшись сквозь глухие, коварные болотные гати и гущаник лещины под водительством старого Радима, внезапно и страшно вылетел прямо в незащищенный, растянутый тыл гродненского лагеря. Они зашли по той самой тайной отцовской тропе шляхтича Ярослава, о которой вражские лазутчики не ведали и ведать не могли. Радим, прекрасно знавший каждый валун и каждую топкую межу в Кревской пуще, вывел пограничных всадников точно к лощине, где Кшиштоф расположил свои основные резервы.
Товтивил шел на полной скорости, не давая врагу ни секунды на размышление. Десяток отборных конных воев, слаженно двигавшихся в ночной темноте след в след, копыто в копыто, с ходу, с яростным ратным гиканьем врезался в плотные ряды наступающих гродненских арбалетчиков и пехотинцев. В кромешной мгле пущи хищно блеснули острые стальные сулицы. Вражеские стрелки, застигнутые врасплох в узкой лесной лощине, не успели даже развернуть свои тяжелые станковые щиты и поднять арбалеты. С глухими, захлебывающимися криками они десятками повалились под тяжелые копыта коней, заливая сухую сентябрьскую траву кровью. Конница Товтивила буквально прорубала вражеский лагерь насквозь, вытаптывая резервы пана Кшиштофа, ломая их длинные копья и внося дикую, неуправляемую панику в ряды нападающих. В ночной темноте, где туман скрадывал очертания, гродненским воям показалось, что из пущи на них обрушилась целая великокняжеская рать.
Пан Кшиштоф, стоявший чуть поодаль под защитой своей личной кованой гвардии, в полной растерянности и ярости рванул поводья серого жеребца. Его сытое, пресыщенное лицо мгновенно перекосилось от внезапного позора и леденящего страха. Гродненский магнат привык считать пограничных мужиков безликой, бесправной грязью, неспособной на ратную хитрость, и этот внезапный, сокрушительный фланговый удар с мертвых болот в одно мгновение разрушил всю его сытую уверенность. Он понял, что его кованая конница зажата в узкой лесной лощине как в костяном капкане.
— Разворачивай коней! Быстрее, псы! Сдержите их прорыв на меже! — капризно и бешено взвыл гродненский пан, со всей силы полоснув кожаной плетью по шее жеребца и указывая вглубь темного леса. — Откуда здесь взялась эта конница? Богуш, твари твои лесные клялись под присягой, что застенок Ольгерда пуст, разорен и лишен всякой поддержки из Вильно! Нас предали!
Но Богуш его не слышал и услышать не мог. Зажатый на дединце у самого крыльца терема, он в полном безумии пытался заставить своих пеших ратников выбить дубовые двери, чтобы укрыться за прочными бревенчатыми стенами подклета. Услышав за спиной панические крики погибающих арбалетчиков и зычный, раскатистый голос Товтивила, он обернулся и с ужасом понял, что его лагерь полностью охвачен паникой. Ратники на крыльце бросили топоры и бросились прочь от дверей, спасая свои жизни. В темноте ночи пешие вои гродненской рати начали беспорядочно отступать, бросая толстые канаты медного тарана, роняя факелы прямо в придорожную грязь и полностью ломя собственный боевой порядок. Натиск врага захлебнулся у самого порога.
Ольгерд у полуразрушенных створов ворот мгновенно уловил этот коренной перелом в ночном бою. Шляхтич тяжело, прерывисто задышал, с трудом втягивая ртом прохладный ночной воздух, перемешанный с едким дымом и гарью чадящих факелов. Суровая выдержка воина, державшая его все эти изнурительные часы под прицелом арбалетных болтов, превратилась в холодную, решительную уверенность победителя.
— Наваливайся, мужики! Побежали гродненские псы, дрогнул их строй! Бей их у самого рва, не давайте им уйти в пущу! — зычный, уверенный окрик шляхтича громом раскатился над дединцем, возвращая ополчению усадьбы веру в победу.