Страница 45 из 55
Каждый дюйм земли у пролома приходилось отстаивать в жестокой, рукопашной схватке. Ольгерд чувствовал, как мышцы его наливаются свинцовой усталостью, а рукоять сабли становится скользкой от крови, но его взгляд оставался ледяным и сосредоточенным. Он не позволял страху или сомнениям проникнуть в ряды защитников. Грозный, командный голос шляхтича то и дело подбадривал падающих духом крестьян, заставляя уцелевших мужиков с топорами восполнять бреши в разорванной линии обороны. Ополчение стояло прочно, сдерживая яростный натиск превосходящих сил врага, пока Ольгерд продолжал рубиться в самых первых рядах, принимая на свой щит всю тяжесть гродненского удара. Вражеские ратники гибли один за другим на острие его клинка, не в силах преодолеть этот живой заслон.
Натиск на прясла становился все более ожесточенным. Воины Богуша лезли вперед с упорством обреченных, понимая, что отступать им некуда. Ольгерд сделал глубокий вдох, крепче перехватил рукоять сабли и приготовился встретить очередную волну нападающих, которая уже вкатывалась в разбитый проем ворот под торжествующий рев гродненских рогов. Строй мужиков позади него замер, выставив вперед окровавленные рогатины.
В этот самый момент, когда ситуация у стен накалилась до предела, внимание нападавших и защитников внезапно привлек странный, глухой гул, доносившийся со стороны самого терема, где за закрытыми дверями горниц тоже затевалось нечто грозное и решительное.
Глухой, яростный грохот ночной сечи у главных ворот докатывался до внутренних покоев терема плотными, вибрирующими волнами, от которых жалобно звенела глиняная посуда на полках и мелко дрожали массивные бревенчатые стены. Мирослава стремительно развернулась на верхней галерее крыльца, тяжело дыша и на ходу запахивая края шерстяного платка, и вошла внутрь дома через открытые сени. Серьезный страх за Ольгерда, который прямо сейчас рубился в крови у самого пролома частокола, горячим комком стоял у неё в горле, но девица не позволила панике парализовать свою волю. Она была дочерью шляхтича Ярослава, и эта отцовская вотчина теперь принадлежала ей и тому суровому литвину, который заслонил её собой от гродненской мести. Раз у ворот мужчины держали стальной заслон, её прямой долг лежал здесь, внутри дома, где испуганная челядь металась в полумраке сеней, готовая сорваться в безумный, неуправляемый бег.
Переступив порог большой горницы, Мирослава мгновенно оценила обстановку и принялась наводить строгий хозяйский порядок. Вокруг неё испуганными кучками жались бабы, дворовые девки и несколько совсем юных отроков из конюхов, оставленных для охраны господского дома. Их лица были белыми от страха перед грозным гродненским наездом, а в глазах читалась полная растерянность.
— Слушать меня! Прекратить выть и метаться! — чистый, сухой и звонкий голос Мирославы хлестко разрезал душную тишину горницы, заставив дворовых девок разом замолкнуть и обернуться в её сторону. — Ольгерд и его вои стоят у прясел насмерть. Но ежели воины Богуша прорвут их межу и ринутся к крыльцу, мы встретим их так, что гродненские налетчики позабудут дорогу в Кревскую пущу. Парни, тащите из двора те чаны со смолой, что Ольгерд велел припасти у самого крыльца на крайний случай! Девки, разводите огонь на большой кухне и топите печь докрасна! Нам нужен чистый, кипящий вар в сенях у самых дверей!
Командный, уверенный тон молодой хозяйки подействовал на челядь отрезвляюще, разогнав первые признаки уныния. Бабы споро бросились выполнять приказы, и в тереме тут же закипела лихорадочная, слаженная работа. Молодые парни, утирая пот с загорелых лбов, охапками таскали сухие сосновые поленья к огромной изразцовой печи, раздувая пламя до неистового, гугукающего рева. Конюхи, согнувшись под тяжестью дубовых дуг, затаскивали со двора в сени тяжелые, сочащиеся маслянистым соком кади со смолой и ведра с дегтем, которые Ольгерд заблаговременно приготовил для обороны застенка. В воздухе горницы быстро поплыл густой, едкий и горький запах растопленной живицы, перемешанный со смоляным дымом.
Мирослава лично координировала всю оборону внутри деревянного дома. Она обходила каждый угол, проверяя прочность тяжелых дубовых затворов на окнах. К счастью, эту работу мужики Ольгерда провели загодя, в те самые две недели затишья перед осадой: все узкие отдушины подклета были наглухо забиты толстыми плахами и изнутри заложены диким камнем, чтобы вражеские лазутчики не сумели поджечь терем снизу. Мирослава лишь проверяла надежность этих старых креплений, и хотя её пальцы мелко дрожали, лицо оставалось ледяной, непроницаемой маской. Она знала счет каждой бочке с водой, расставленной по углам на случай пожара, и строго следила, чтобы у каждого прохода дежурили слуги с тяжелыми плотницкими топорами и рогатинами.
— Сюда тащите чан, к самому порогу сеней! — распоряжалась девица, указывая на массивную медную посуду, в которой уже бурлил, пузырился и исходил невыносимым жаром черный кипящий вар. — Как только гродненские псы начнут рубить топорами внешнюю дверь — лейте смолу прямо в прорубленные щели, выжигайте им глаза! Не давать им сделать ни шагу на половицы!
Бабы из челяди, вооружившись длинными железными черпаками и ухватистыми деревянными ковшами, выстроились вдоль галереи сеней, застыв в напряженном, зловещем ожидании. Страх отступил перед простым, яростным желанием защитить свой кров. Мирослава стояла во главе этого женского ополчения, её серая холщовая юбка и светлая рубаха с вышивкой уже покрылись пятнами сажи, а русая коса слегка растрепалась, но взгляд светлых глаз оставался твердым и сосредоточенным.
За тонкими стенами терема грохот боя становился все ближе и быстрее. Послышался глухой, зловещий треск ломающихся прясел усадьбы и отчаянные, победные крики наступающих ратников Богуша, которые, оттеснив Ольгерда от пролома, уже ворвались на песчаную землю дединца. Первые вражеские факелы со свистом полетели прямо на крышу конюшни, и багровые, пляшущие отсветы пожара ворвались сквозь щели ставен внутрь горницы, озаряя решительные лица защитников. Мирослава судорожно сжала в руках тяжелый кованый нож, отцовское наследство, и приготовилась встретить врага у самого чана, понимая, что их оборона внутри дома подошла к своему последнему, критическому рубежу.