Страница 43 из 55
Мирослава почувствовала, как её сердце бурно застучало, но она упрямо удержала лицо спокойным, понимая, что этот скрытый маневр — их единственный шанс спасти вотчину от полного разорения. Ольгерд перевел на нее быстрый, серьезный взгляд, и в его глазах читалась молчаливая просьба поддержать его решение. Она лишь тихо, согласно кивнула, оставаясь у стола.
Товтивил сухо кивнул, перехватил сулицу и вместе со стариком Радимом торопливо вышел из горницы, направляясь на темный дединец.
После ухода Товтивила и Радима на болотную гать время для Ольгерда и Мирославы словно замедлило свой ход, превратившись в изнурительное, тягучее ожидание. Они оставались в большой общей горнице вдвоем, слушая, как за окнами терема густеет и наливается свинцовой тяжестью непроглядная сентябрьская мгла. Свеча на столе окончательно прогорела, испуская тонкую струйку сизого, горького дыма, и комнату заполнила плотная ночная темнота, нарушаемая лишь робкими отсветами далеких звезд в узких оконцах. Ольгерд больше не подходил к окну, чтобы случайным движением не выдать вражеским лазутчикам огня в усадьбе. Он молча мерил горницу тяжелыми, размеренными шагами. Деревянные половицы под его сапогами глухо и монотонно поскрипывали, и этот сухой металлический звук нарушал безмолвие палаты. Ладонь воина неподвижно и властно лежала на рукояти сабли, портупею которой он накрепко затянул на поясе еще с самого полудня.
Мирослава тихо сидела на лавке у очага, упрямо сжав пальцы под шерстяным платком на груди. Между ними не было нужды в долгих разговорах — всё самое главное они успели сказать друг другу одними лишь взглядами. Девица видела, как тяжело вздымаются плечи Ольгерда под кольчугой, и в её сердце росло глубинное, осознанное чувство единения с этим суровым мужчиной. То, что он, лишившись поддержки своего богатого виленского дома, не отступил, не бросил её одну перед лицом неминуемой беды, вызывало в ней искреннее, глубокое восхищение. Ольгерд действовал как настоящий защитник, готовый пойти на все, лишь бы уберечь её отцовскую вотчину и спасти каждого человека в этой усадьбе. Это спокойное мужество привязывало её к нему крепче любых клятв.
Ночная пуща за частоколом казалась бездонным черным океаном, затаившим до поры до времени смертельную угрозу. Наступила та самая звенящая, давящая тишина, какая бывает перед первыми залпами стрел, когда даже осенний ветер перестает шевелить сухую траву на меже дединца. Челядь в людских избах и подклетах замерла, боясь издать хоть единый звук, а ратники на стрелковых галереях частокола не шевелились, всматриваясь в кромешную тьму леса. Каждая минута этой ночи казалась Мирославе вечностью, тягучей и плотной, словно болотная жижа. Она прислушивалась к мерному шагу Ольгерда, ловя плечом каждое движение его кованого доспеха, и понимала, что былая ледяная оборона, которую она так долго держала, ушла безвозвратно.
Мирослава прерывисто выдохнула и поднялась с лавки, почувствовав, как тело её мгновенно сковал липкий, пронизывающий холод. Ожидание подходило к концу. Напряжение, копившееся на дединце с самого полудня, достигло своего предела.
Тишину ночи безжалостно разорвал оглушительный, зловещий рев тяжелых гродненских рогов, шедший со стороны Новогрудского тракта. Звук был настолько мощным, протяжным и близким в гулкой темноте, что задрожали промасленные бычьи пузыри в оконных рамах терема. Этот трубный клич раскатился над кронами сосен, заставив испуганных ночных птиц с криком взвиться в небо. Вслед за рогами из лесной чащи, взбивая ночную пыль и ломая кусты лещины, лавиной выкатилась кованая рать пана Кшиштофа. Всадники в тяжелых латах, едва различимые в кромешной тьме, слаженно выстраивались в боевой порядок прямо напротив главных ворот усадьбы. Они шли быстрым маршем, рассчитывая на внезапность и силу своего первого штурма. Позади конного строя споро двигались пешие вои Богуша, тащившие на толстых веревках тяжелое обтесанное бревно тарана, окованное на конце медью. В темноте за частоколом один за другим замелькали первые факелы вражеских разъездов, бросая зловещие багровые отсветы на дубовые бревна стен и выхватывая из темноты кованые оголовья нападающих.
Ольгерд мгновенно рванулся с места. Его рука по-прежнему крепко сжимала рукоять оружия, а лицо, скрытое полумраком горницы, стало каменным и суровым. Он бросил на Мирославу один короткий, серьезный взгляд.
— Началось, Ярославна. Спускайся в глубокий подклет терема и носа во двор не кажи, — ровно, с глубокой выдержкой произнес он, и его низкий голос заставил её сердце забиться чаще.
Воин круто развернулся, звякнув кольцами кольчуги, и размашистыми шагами выбежал из горницы в сени. Мирослава, наплевав на запрет, бросилась вслед за ним к выходу, замирая на верхней галерее крыльца, скрытая густой тенью навеса. Ей необходимо было видеть, что происходит на дединце, чувствовать ритм этого боя, от которого теперь зависело все их общее будущее.
Весь двор усадьбы вмиг пришел в бешеное, хаотичное движение. Мужики ополчения на стрелковых галереях испуганно перехватывали воздух, их пальцы на древках рогатин сжимались до белизны суставов. В темноте ночи никто не зажигал огня на пряслах усадьбы, чтобы не стать легкой мишенью для вражеских арбалетчиков, карауливших любое движение на стенах. Ольгерд уже взлетел на угловую башню частокола, его фигура казалась темным монолитным изваянием на фоне звездного неба, а его зычный, уверенный окрик разнесся над притихшим дединцем, мгновенно прекращая зародившуюся среди слуг панику:
— Луки наизготовку! Стрелять строго по факелам, коней не трогать! Держать створы ворот всеми силами, не давать им подойти к засовам!
В ту же секунду со стороны въезда раздался страшный, оглушительный треск, от которого содрогнулся весь деревянный терем, а под ногами Мирославы завибрировали доски крыльца. Пешие вои Богуша с диким, торжествующим воем добежали до рва и с ходу обрушили окованный медью таран прямо в самую середину дубовых створов ворот. Вековые бревна жалобно затрещали, прогибаясь внутрь двора под страшным напором. Крепления тяжелого дубового засова звякнули, с них посыпалась сухая древесная щепа, и на дединце раздались первые испуганные крики дворовой челяди. Враг бил прицельно, стремясь разбить ворота с первых трех ударов. Ольгерд вскинул руку, давая команду лучникам, и первая волна стрел с сухим, зловещим свистом ушла в ночную темноту, прямо навстречу наступающим багровым факелам гродненской рати.