Сердце литвина

Глава 14

Сентябрь ворвался на Понеманье резкими холодными ветрами, которые принялись безжалостно срывать первую сухую позолоту с вековых берез Кревской пущи. Над усадьбой покойного шляхтича Ярослава повисло тяжелое, свинцовое небо, со стороны болот то и дело наползали плотные сизые туманы, но страда на полях не затихала ни на мгновение. Мужики и дворовые девки работали до кровавых мозолей на ладонях, торопливо срезая тяжелые колосья спелой ржи и споро укладывая их на подводы. Мирослава понимала, что этот хлеб — их жизнь на долгие зимние месяцы, особенно теперь, когда над вотчиной нависла глухая, пугающая изоляция.

Предупреждение новогрудского замкового судьи сбылось с пугающей точностью. Усадьба оказалась полностью отрезана от внешнего мира. Род Ольгерда окончательно закрыл перед ним ворота своего виленского подворья, прокляв его имя за отказ от панны Бируты и лишив всякой родовой поддержки. Из Вильно больше не приходило ни единой вести, а со стороны Гродно тракты прочно перекрыли конные заслоны пана Кшиштофа, не выпускавшие из волости ни одного торговца или случайного путника. Застенок Ярослава остался один на один с грядущей бурей.

Ольгерд не стал тратить дни на пустое шляхетское уныние. Сбросив запыленный кафтан и оставшись в одной холштовой рубахе с закатанными рукавами, он с утра до позднего вечера пропадал на дединце. На его бледном лице, осунувшемся от вечного недосыпа, не было страха, но серые глаза потемнели от суровой сосредоточенности воина, готовящего свой последний рубеж. Рана на его левом плече благодаря полынным пластырям Мирославы полностью затянулась, оставив лишь плотный багровый рубец, и шляхтич снова обрел прежнюю смертоносную силу.

У кузнечного горна усадьбы теперь сутками напролет гремело железо. Старый кузнец Микула, обливаясь потом, споро перековывал тяжелые косы и крестьянские топоры в боевые рогатины и сулицы. Ольгерд собрал на дединце всех уцелевших мужиков, дворовую челядь и ратников, оставшихся после июньского набега Богуша.

— Строй держать! Выпад! Руби сверху! — размашистый, рубленый голос Ольгерда ежечасно гремел посреди двора, перекрывая сухой стук деревянных тренировочных шестов.

Мужики, непривычные к ратному делу, испуганно перехватывали воздух, их пальцы на шершавых древках рогатин сжимались до белизны суставов. Они спотыкались на утоптанной песчаной земле, падали, но под суровым, немигающим взором литвина упрямо поднимались и снова вставали в ряд. Ольгерд учил их действовать единым щитом, прекрасно понимая, что в одиночку против карательной рати гродненского магната крестьянину не выстоять и вершка. Товтивил помогал побратиму, проверяя прочность частокола и натягивая вдоль прясел новые кожаные заслоны для защиты от огненных стрел.

Мирослава стояла на крыльце терема, прижимая к груди холщовый мешок со свежими сухими травами, и не сводила глаз с широких плеч Ольгерда. Под тонким льном его рубахи рвано, глубоко поднялась грудная клетка, выдавая то самое плотное внутреннее напряжение, которое он упрямо гасил в работе. Девушка видела, как тяжело дается Ольгерду эта подготовка, как иссечены его ладони новыми мозолями, и в ее сердце росло глубокое, осознанное чувство близости к этому человеку.

То, что этот суровый литвин, лишившись поддержки своего богатого виленского дома, не отступил, не бросил её одну перед лицом грядущей беды, вызывало в ней искреннее, глубокое восхищение. Ольгерд действовал как настоящий мужчина, как прирожденный воин и защитник, готовый пойти на все, переступить через любые шляхетские привилегии, лишь бы уберечь её отцовскую вотчину и спасти каждого человека в этой усадьбе. Это спокойное, делом доказанное мужество привязывало её к нему крепче любых клятв.

У стен терема пока было тихо, челядь молчала, боясь навлечь гнев хозяев, но все понимали, что недели, данные судьей на подготовку, истекают. Она спустилась по ступеням, направляясь к походному навесу, где Товтивил как раз раскладывал кованые наконечники для стрел. В этот самый момент со стороны сторожевой вышки у дальних прясел раздался протяжный, зычный окрик дозорного ратника:

— Кони со стороны Черного брода! Товтивил, к воротам! Двое всадников на полной скорости идут, под нашим знаменем!

Мирослава замерла посреди дединца, судорожно перехватив пальцами завязки холщового мешка. Ольгерд мгновенно бросил тренировочный шест, его рука инстинктивно легла на эфес сабли, а серые глаза сузились, впиваясь в створ ворот, где Радим уже торопливо отодвигал тяжелый дубовый засов.

Всадники влетели на дединец на изнуренных, тяжело дышащих конях, едва не сбив с ног Радима у воротных створов. Товтивил принял поводья, пока Ольгерд размашистым шагом подходил к запыленным дозорным. Известие, которое привезли ратники, мгновенно разнеслось по усадьбе: карательная рать гродненского пана Кшиштофа и выжившего Богуша уже миновала Черный брод. Более тридцати тяжелых всадников в кованой броне и пешие вои с топорами шли быстрым маршем сквозь Кревскую пущу. К рассвету враг должен был встать под самыми стенами вотчины.

Сумерки сгустились над Понеманье необычайно быстро, принеся с собой глухую, давящую тишину. На дединце затушили все костры, чтобы не выдавать расположение оборонительных постов на пряслах. Ратники Товтивила и мужики ополчения заняли свои места на стрелковых галереях, положив рядом кованые рогатины и вязанки стрел. Усадьба замерла в томительном ожидании, погрузившись во мрак.

Мирослава вошла в большую общую горницу терема, когда ночная тьма уже полностью заполнила комнату. На массивном дубовом столе одиноко горела одна сальная свеча, тускло освещая разложенные чертежи болотных троп и старые отцовские грамоты. Ольгерд стоял у самого окна, хмуро вглядываясь в черную стену бора за частоколом. Он уже надел под кафтан тяжелую боевую кольчугу, которая негромко, сухо звякала при каждом его движении, напоминая о близости скорой сечи. На его бледном лице, озаренном колеблющимся пламенем свечи, читалась суровая, непреклонная готовность.

Девушка тихо опустила на стол деревянный поднос с кувшином холодной колодезной воды и чистым холстом, приготовленным для возможных перевязок. Ольгерд услышал ее шаги, но продолжал зорко следить за лесной опушкой. Под коваными кольцами его доспеха рвано, глубоко поднялась грудная клетка, выдавая то огромное внутреннее напряжение, которое шляхтич упрямо сдерживал с самого полудня.