Страница 40 из 55
— Лжет девка! — бешено взвыл Богуш, указывая пальцем на крыльцо. — Она запугана! Этот литвин заставил её говорить под угрозой! Пан судья, не верь её речам, вели воям обыскать терем и забрать её под защиту гродненского панства!
Замковый судья из Новогрудка резко поднял руку, осаживая взбунтовавшегося шляхтича, и его суровое лицо исказилось глубокой досадой. Он медленно перевел взгляд с Мирославы на притихших судебных воев, а затем с сухим стуком опустил гусиное перо на стол, ломая расщепленный кончик кости прямо о жесткий пергамент.
Новогрудский замковый судья с раздражением оттолкнул от себя обломок гусиного пера, который с тихим стуком покатился по иссеченным трещинами доскам походного стола. Лицо чиновника потемнело от досады, а на лбу обозначились глубокие, суровые складки. Он медленно, тяжело поднялся со своего складного стула и размашистым движением свернул плотный пергамент доноса в тугую трубку, безжалостно сминая сургучные штампы гродненского панства. Разбирательство было окончено, и закон Великого княжества Литовского более не имел зацепок против пограничного воина.
— Уберите копья, ратники, — хмуро, с глубокой шляхетской выдержкой скомандовал судья, и его капризный голос хлестко разорвал звенящую тишину дединца. — Нечего честному шляхтичу острым железом в грудь тыкать, коли сама Ярославна признала его своим нареченным перед Богом и судом. Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Писцы, собирайте ларцы. Нам здесь делать больше нечего.
Великокняжеские вои слаженно, с сухим лязгом кованой брони опустили древки копий на землю и подали коней назад к воротам, освобождая Ольгерда из плотного полукольца. Под холстом белой рубахи литвина наконец глубоко, рвано опустилась грудная клетка, выдавая то огромное, сдерживаемое напряжение, которое отпустило его после слов Мирославы. Ольгерд перевел на нее долгий, потемневший взгляд, полный безмолвной, ошеломляющей мужской благодарности, но подойти не успел — суета спешных сборов судейского лагеря захлестнула двор.
Пан Богуш от такого вердикта окончательно потерял разум от ярости. Его уцелевшая половина лица перекосилась, а пальцы на кожаной плети задрожали так сильно, что он едва не выронил ее из рук.
— Вы совершаете ошибку, пан судья! — бешено, на весь дединец взвыл Богуш, осаживая взбунтовавшуюся вороную кобылу прямо перед судейским навесом. — Девка крутит законом, как ей вздумается, чтобы покрыть этого пришлого пса! Завтра же весть о вашем малодушии дойдет до Гродно и самого Вильно! Пан Кшиштоф не оставит этот позор без внимания!
— Молчать, шляхтич! — зычно, с ледяным пренебрежением оборвал его замковый судья, властно вскидывая руку в меховом рукаве. — Ты привел мой отряд на Пограничье по лживому навету, заставив великокняжеских воев тратить коней впустую! Радуйся, что я не велю запереть тебя самого в новогрудский погреб за шляхетский оговор честных людей. Вон с дединца, пока мое терпение окончательно не лопнуло!
Двое старших ратников конвоя споро двинули своих сытых жеребцов вперед, грудью оттесняя кобылу Богуша к выезду. Тот лишь злобно сплюнул под копыта, рванул поводья и на полной скорости вылетел через распахнутые Радимом створы ворот, взбивая серую сухую пыль Новогрудского тракта. За ним потянулись и лакеи, убирающие складной судейский стол и суконный навес.
Судья подождал, пока его отроки закрепят ларцы на вьючных лошадях, а затем неторопливо подошел к крыльцу терема, ведя своего серого жеребца под уздцы. Он остановился в двух шагах от Ольгерда и Мирославы, которые по-прежнему стояли рядом у стола. На лице пожилого чиновника больше не было прежней брезгливой спеси — теперь он смотрел на Ольгерда с суровым, ветеранским пониманием человека, который сам не раз бывал в дозорах.
— Ты удержал застенок, литвин, и девица твоя спасла тебя от плахи, — негромко, так, чтобы конные вои у ворот не расслышали его слов, произнес судья. Его голос стал глухим и серьезным. — Закон чист перед тобой, и грамоту твою Витигайло не отнимет. Но шляхетская честь — штука опасная. Гродненский пан Кшиштоф не из тех, кто умывается собственной кровью после публичного позора дочери Бируты. Он пресыщен богатством и считает всех нас, кто беднее его, лишь сором под своими туфлями, живой грязью для своего величия.
Судья наклонился чуть ближе к Ольгердом, и его зрачки сузились от тяжелой, предвещающей бурю думы:— Тайный гонец из Гродно донес мне перед самым выездом, что пан Кшиштоф уже собирает личную рать по всей своей волости. Ему плевать на великокняжеский суд и законы повета. Магнат пойдет на твою усадьбу незаконным карательным походом, чтобы выжечь эти прясла дотла и забрать сироту силой, смывая позор своего дома. У тебя есть от силы неделя, шляхтич, пока его всадники куют коней и собирают ополчение. Готовь мечи. Надеяться на помощь Вильно тебе больше нельзя.
Судья круто развернулся, легко вскинул свое грузное тело в седло серого жеребца и зычно скомандовал отряду:
— Шагом марш! На Новогрудок!