Страница 39 из 55
Когда Мирослава поравнялась с Ольгердом, шляхтич резко повернул к ней голову, и его серые глаза опасно потемнели, застыв на её лице тяжелым, немигающим взором. Взгляд воина выдавал глухую, острую тревогу за неё — Ольгерд был глубоко обеспокоен тем, что она нарушила его приказ оставаться в тереме и сама беззащитной вышла прямо к судейскому столу. Челюсть его была плотно сжата, а под холстом рубахи рвано, тяжело опустилась грудная клетка, выдавая бушевавшее внутри напряжение. Он отчаянно опасался, что судейские чиновники своими допросами опорочат её честное имя. Ей самой ничто не угрожало, но Ольгерд слишком хорошо знал, как легко Богуш и новогрудские писцы могут извратить любое её слово, выставив девушку безвольной пленницей и нанеся её чести горькую, несмываемую обиду перед всем поветом.
Мирослава почувствовала этот его тяжелый, полный беспокойства взгляд, но упрямо не повернула головы, продолжая идти прямо к судейскому столу. Она остановилась в одном локте от дубовых досок, встав рядом с Радимом. Староста испуганно перехватил воздух, его узловатые пальцы на сермяге задрожали еще сильнее, а к щекам самой девушки прилила горячая волна румянца от столь близкого присутствия Ольгерда. От литвина веяло дорожной пылью и горьковатым запахом полынной мази на плече — осязаемым духом его недавней раны, напоминавшим, что он уже проливал кровь за этот дом.
Судья шумно втянул воздух сквозь сцепленные зубы, поправил богатую меховую накидку и навалился грудью на стол, разворачивая пергамент доноса гродненского пана.
— Так вот ты какая, Мирослава Ярославна, — негромко, с ледяным пренебрежением произнес судебный чиновник, и его капризный голос хлестко разрезал тишину дединца. — В жалобе знатных панов записано, что этот пришлый воин ворвался в твою вотчину как безжалостный захватчик, силой лишил тебя отцовского пепелища по подложной грамоте и держит в своих покоях против твоей воли. Отвечай перед законом, девица! Признаешь ли ты, что шляхтич Ольгерд лишил тебя чести, разорил амбары твоего покойного отца и принуждает к сожительству под угрозой меча? Говори правду, и великокняжеские вои в это же мгновение закуют этого пса в железные кандалы!
Богуш довольно крякнул, подаваясь еще ближе к столу, а Ольгерд продолжал стоять рядом, тяжело дыша и не сводя с нее своего потемневшего, полного глухой тревоги взгляда. Мирослава прерывисто, рвано выдохнула, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног под тяжестью тридцати судейских взглядов. Судья уже занес кончик пера над пергаментом, ожидая ее первого слова.
Мирослава медленно опустила ладони на край стола, ее пальцы судорожно сжались до белизны суставов.
Мирослава твердо прижала ладони к шершавому краю судейского стола. Пальцы её судорожно сжались, но вскинутый подбородок и прямой взгляд светлых глаз выдавали глухую, непреклонную решимость. Замковый судья из Новогрудка замер, удерживая острое гусиное перо над пергаментом доноса, а пан Богуш даже подался вперед в седле, ловя каждое движение её губ. На дединце усадьбы воцарилась такая звенящая, мертвая тишина, что был слышен лишь мерный, тяжелый хруст сухой песчаной земли под копытом судейского жеребца.
По законам Великого княжества Литовского, великокняжеская грамота Ольгерда давала ему полную власть над пограничной выслугой и землей, но она не имела веса, когда речь заходила о судьбе свободной шляхтянки. Ни один мужчина в Вильно или Новогрудке не имел права распоряжаться сиротой знатного рода без её добровольного согласия. И если бы судейские чиновники сейчас начали копаться в том, что происходило в тереме эти долгие недели, Ольгерда в это же мгновение заковали бы в железные кандалы для отправки в новогрудский погреб.
Внутри Мирославы не было сомнений. После августовской ночи, когда она впустила его в свои девичьи покои, её душа и тело уже принадлежали ему, хотя она сама еще до конца не могла признаться себе в нахлынувшем чувстве. Она ни за что на свете не предала бы Ольгерда. Но сейчас её сердце бурно, испуганно застучало у самого горла от совершенно иного, леденящего страха. Мирослава отчаянно боялась, что кто-то из дворовых девок или челяди мог заметить Ольгерда, выходящего на рассвете из её светлицы, или услышать их тихий шепот за дверью. У бревенчатых стен усадьбы всегда были уши, а слухи среди дворовых людей разлетались быстрее лесного пожара. Стоило Богушу или судье уловить хотя бы тень намека на их тайную близость, и они мгновенно перевернули бы это против Ольгерда, обвинив его в бесчинстве и насилии над сиротой ради захвата вотчины. Защитить Ольгерда и спасти свою шляхетскую честь от грязных судейских перетолков она могла только одним способом — опередить врагов и назвать его своим законным избранником.
— Говори, девица, не молчи перед судом, — хмуро поторопил её замковый судья, вдавливая острие пера в жесткий пергамент жалобы. — Ратники мои ждут твоего слова. Насильничал ли шляхтич в твоем доме?
Мирослава сделала глубокий, прерывистый вдох. К её щекам прилила горячая волна румянца, но она упрямо удержала лицо спокойным. Она медленно перевела взгляд на Ольгерда. Шляхтич продолжал стоять под прицелом кованых копий совершенно неподвижно, но его серые глаза намертво приковывали её к месту своим тяжелым, немигающим взором. Под холстом его рубахи рвано поднялась грудная клетка, выдавая то самое плотное мужское напряжение, которое он упрямо гасил. В его глазах отражалась глубокая тревога за её имя, Ольгерд молча принимал любой её вердикт, страшась лишь одного — что судейские расспросы нанесут ей горькую обиду перед всем поветом.
Мирослава повернулась к судье, сильнее уперлась ладонями в дубовые доски стола и произнесла ровно, сухо, строго по делу:
— Жалоба гродненского панства — пустой и лживый навет, пан судья. Пан Ольгерд пришел в эту усадьбу по законной великокняжеской грамоте и с зимних месяцев защищает эти прясла от наездов грабителей. Ни один ратник не коснулся моих амбаров без моего ведома, и в девичьих покоях меня никто силой не удерживал. Ольгерд находится под этой кровлей по полному моему согласию. Более того, перед Богом и людьми он — мой законный нареченный жених, и эту отцовскую вотчину мы отныне поднимаем вместе.
Пан Богуш от её слов побелел так, что обожженная половина его лица сделалась зловеще-бурой. Он с маху полоснул кожаной плетью по луке седла, и его вороная кобыла испуганно взвилась на дыбы.