Сердце литвина

Глава 13.

Выкрик замкового судьи о великокняжеском суде и плахе еще долго стоял над двором усадьбы, глухо отдаваясь от бревенчатых стен амбаров и уходя в молчаливую глубину Кревской пущи. На дединце воцарилась тяжелая, душная тишина, в которой был слышен лишь нервный, прерывистый храп сытых судейских коней да сухой лязг кованого железа доспехов. Воздух казался неподвижным и густым, пропитанным горьковатым запахом гари от старых пожарищ и предгрозовым августовским зноем.

Ольгерд медленно убрал ладони от подоконника большой горницы. Его суровая мужская выдержка не дала сбоя перед лицом нагрянувшего закона. На его бледном, иссеченном дорожной копотью лице не дрогнул ни один мускул, но серые глаза опасно потемнели, застыв на испуганном лице Мирославы. Шляхтич замер всего на мгновение, под холстом его рубахи рвано, глубоко поднялась грудная клетка, выдавая то самое плотное внутреннее напряжение, которое он упрямо гасил. Оружие он трогать не стал — выходить к судебным воям с клинком в руках означало признать себя бунтовщиком и пойти против воли виленского воеводы.

— Сиди здесь, Ярославна, — негромко, у самого ее лица произнес Ольгерд, и его горячее дыхание обожгло ей кожу, заставляя вздрогнуть. — К окну близко не подходи и слугам во двор носа высунуть не давай, пока я не поговорю с судьей. Богуш только и ждет, чтобы ты выбежала на крыльцо.

Шляхтич круто развернулся и размашистыми, тяжелыми шагами вышел из горницы в сени, отправляясь к воротам совершенно безоружным. Мирослава осталась стоять у стола, тяжело и рвано ловя ртом воздух, а её пальцы судорожно впились в плотную ткань темно-синего платья. Ее тело крупно трясло от леденящего страха. Они только что сидели за этим столом, обсуждая наступающую страду и косьбу, а теперь на дединце гремел чужой судебный отряд, готовый забрать литвина под конвоем. Заговор гродненского пана вернул в усадьбу войну, не оставив им времени даже на короткую передышку.

Через распахнутое окно Мирослава видела, как Ольгерд без оружия, в одной лишь белой холщовой рубахе спокойно сошел по ступеням крыльца на утоптанную землю дединца. Судебные вои на сытых конях мгновенно взяли его в плотное полукольцо, перекрывая все пути к отступлению и направив острия кованых копий прямо ему в грудь. Замковый судья из Новогрудка не стал спешиваться. Он брезгливо окинул взглядом простую рубаху Ольгерда, обгоревшие прясла частокола, притихших ратников Товтивила и капризным, властным движением руки приказал своим отрокам развернуть посреди двора складной походный стол.

Для судейских чиновников этот пограничный застенок казался диким, варварским краем, а его обитатели — лишь мелкими фигурами в большой игре виленских родов. Отроки споро натянули над столом легкий суконный навес, защищая пергаменты от палящего солнца, и во дворе усадьбы началось настоящее судилище, ломающее привычный уклад вотчины.

Разбирательство началось без долгих шляхетских церемоний прямо под открытым небом, на глазах у испуганной челяди, которая кучками жалась у стен конюшен. Судья опустился на походный стул, тяжело прижав ладонью жесткий пергамент доноса, и велел великокняжеским воям пригнать со стороны амбаров старосту Радима. Старик руководил мужиками на подготовке к жатве и теперь шел, бледный, осунувшийся, упрямо сжимая в руках деревянное весло для зерна.

Старого старика вели под руки двое ратников, и его бледное лицо было серым от страха перед грозным виленским законом. Радим испуганно косился на ухмыляющегося Богуша, который сидел в седле чуть позади судьи, но упрямо выпрямлял спину, стараясь не смотреть на Ольгерда, стоявшего под копьями. Сторонники гродненского пана торжествовали, чувствуя свою полную безнаказанность под щитом великокняжеского указа.

— Говори, старик, под присягой и перед Богом, — ледяным, хладнокровным тоном выкрикнул судья, вдавливая острие гусиного пера в пергамент жалобы и заставляя Радима вздрогнуть. — Каким чином шляхтич Ольгерд хозяйничает в этом тереме с зимних месяцев? По какому право его вои заняли амбары и ледники твоего покойного хозяина Ярослава? Не удерживает ли этот воин свободную шляхтянку Мирославу силой, заперев её в девичьих покоях как пленницу или наложницу? Отвечай строго по делу, не то велю воям отвести тебя в новогрудский погреб, где шляхетские законы быстро напомнят тебе о родовой чести!

Радим судорожно перехватил воздух, его пальцы на старой шершавой сермяге сжались до белизны суставов. Он поднял глаза на судью, собираясь с силами для ответа и отчаянно ища глазами поддержку, как вдруг со стороны крыльца терема раздался сухой, уверенный стук женских туфель. Мирослава, наплевав на все приказы Ольгерда и леденящий страх, сама ступила на деревянный настил двора, заставляя весь судейский отряд разом обернуться в её сторону.

Стук ее туфель по дубовым ступеням крыльца прозвучал в гробовой тишине двора неожиданно сухо и отчетливо. Мирослава шла медленно, но уверенно, высоко вскинув подбородок и упрямо расправив плечи под накинутым на темно-синее платье легким платком. Каждая клетка ее тела сжималась от страха за жизнь литвина, но девичья гордость заставила ее лицо замереть ледяной, непроницаемой маской. Она не собиралась прятаться в темной каморе, пока судейские вои вершили суд на ее дединце, решая судьбу её отцовской вотчины.

Пан Богуш при ее появлении торжествующе подался вперед в седле, и его уцелевшая половина лица исказилась злой, хищной улыбкой. Он коротко перехватил кожаную плеть, предвкушая скорую расправу над соперником. Замковый судья из Новогрудка медленно отложил гусиное перо, и его суровый, умудренный годами взгляд впился в фигуру девушки с холодным, оценивающим любопытством. Слуги конвоя слаженно подали коней на полшага назад, освобождая ей дорогу к судейскому столу и звякая тяжелыми коваными шпорами.