Страница 37 из 55
— Радим к полудню выведет мужиков на ближний огородный надел, Ольгерд, — негромко произнесла девушка, подавая ему кружку и присаживаясь напротив. Ее голос звучал спокойно, строго по делу, но без прежней колючей шпильки. — Рожь налилась, колос тяжелый, медлить нельзя. Если дожди не зарядят, за три дня уберем межу.
Ольгерд принял глиняную посуду, его огромная мозолистая ладонь на миг коснулась ее пальцев, и Мирослава не отдернула руки, покорно принимая этот мимолетный штрих его внимания.
— Товтивил возьмет двоих воев и пойдет конным дозором вдоль лесной кромки, — ровно отозвался шляхтич, сделав глоток травяного взвара. — Мужики на жатве не должны ежеминутно оглядываться на кусты, страшась стрелы. Я сам буду у прясел. Рана на плече затянулась, косить я еще не смогу, но сулицу в руке удержу надежно.
Мирный разговор соправителей прервал внезапный, резкий скрежет железа на дединце.
Со стороны главных ворот раздался оглушительный, зловещий топот копыт, от которого задрожали ставни окон. Это был не мерный шаг усадебных лошадей, возвращающихся с выгона, а стремительный, слаженный наезд тяжелой боевой конницы. Послышался зычный, приказной окрик Товтивила, который тут же захлебнулся в грозном лязге обнажаемого оружия.
Ольгерд бесшумно, в одно мгновение взвился на ноги, его пальцы инстинктивно скользнули к поясу, но сабли там не было — оружие осталось на стене у постели.
— Стены запереть! К пряслам! — раздался со двора истошный крик Товтивила, который тут же оборвался властным мужским голосом:
— Именем Великого князя Литовского и Закона Виленского! Всем стоять на месте! Обнажишь сулицу, ратник — пойдешь под топор за государственную измену!
Ольгерд рывком распахнул дубовую ставню окна, и Мирослава бросилась следом, замирая у его плеча.
Весь двор усадьбы был намертво заблокирован конным отрядом из тридцати всадников в тяжелых блестящих доспехах и кафтанах великокняжеского выезда. Вои Товтивила и мужики с топорами были оттеснены к конюшням и окружены коваными копьями. В самом центре дединца на сытом сером жеребце сидел пожилой суровый шляхтич в богатой меховой накидке, держащий в руке тяжелый пергаментный свиток с судейской печатью. Это был замковый судья из Новогрудка. А чуть позади него, торжествующе оскалив обожженную половину лица, на вороной кобыле сидел пан Богуш, указывая плетью прямо на крыльцо терема.
Судья развернул пергамент доноса, поднял тяжелый взгляд на окно горницы и зычно выкрикнул на весь дединец:
— Шляхтич Ольгерд! По коллективной жалобе гродненского панства ты обвиняешься в бесчинствах на Пограничье, шляхетском оговоре и незаконном, насильном удержании сироты знатного рода Мирославы Ярославны! Усадьба блокирована законом до окончания разбирательства! Выходи без оружия, литвин, тебя ждет великокняжеский суд и плаха!