Страница 36 из 55
Она робко подняла свои ладони, касаясь его плеч. Тонкий лен его рубахи под распахнутым кафтаном казался обжигающе горячим под её пальцами, сквозь него она слишком остро чувствовала плотную силу воина. Ольгерд бережно привлек её к себе, вжимая в свое горячее тело, и их дыхание смешалось в один душный, прерывистый вздох. Все прежние запреты и пугающие речи панны Бируты растворились в этой августовской тишине. Ольгерд целовал её глаза, мокрые ресницы, её дрожащие губы, ломя последнюю дистанцию и заставляя Мирославу покорно отвечать на его глубокий, требовательный напор.
Ольгерд отстранился не сразу, словно берег каждое мгновение её близости. Его ладонь скользнула к её щеке, пальцы бережно приподняли подбородок Мирославы, заставляя её встретить его потемневший взор. Под холстом его рубахи рвано, тяжело опускалась грудная клетка, восстанавливая дыхание после бурного порыва. Он осторожно привлек её к себе, укладывая её голову на своё здоровое плечо и укрывая их обоих тяжелым шерстяным покрывалом от душного августовского зноя, сочившегося из открытого окна.
Мирослава затихла в его руках, чувствуя, как уходит последнее напряжение, а сердце после бешеного кувырка наконец обретает ровный, спокойный ритм. В легкие девушки ворвался его плотный, согретый дорогой запах льна, дегтя и дорожной пыли, и в этой глубокой тишине светлицы она впервые за долгие месяцы ощутила себя под абсолютной защитой. Ей больше не хотелось бежать.
Они лежали беззвучно, слушая, как в траве у межи дединца мерно трещат кузнечики, а над Кревской пущей медленно поднимаются крупные, холодные августовские звезды. Ольгерд перебирал пальцами пряди её распустившихся русых волос, и в этом медленном, ленивом движении была скрыта мягкая, непривычная для воина нежность.
Шляхтич осторожно потянулся свободной рукой к краю постели, наощупь подтянул повыше тяжелое шерстяное покрывало и укрыл её обнаженное плечо.
Гродненский пан Кшиштоф сидел в высоком, обтянутом дорогой привозной кожей кресле посреди парадной залы своего каменного замка. Вся обстановка этой просторной палаты буквально кричала о пресыщенности и безграничном богатстве, перед которым пасовали даже великокняжеские законы. Пол был выстлан редкими плитами из гладкого серого мрамора, на стенах висели тяжелые шпалеры с золотым шитьем, а на массивном дубовом столе тускло поблескивали серебряные кубки, наполовину заполненные дорогим заграничным вином.
Для пана Кшиштофа мир за пределами его владений давно делился на сородичей из высшей виленской шляхты и на безликий, нищий люд, который он искренне считал лишь расходным материалом для укрепления своей родовой силы. Любой шляхтич, чьи закрома и вотчины были беднее его собственных, в глазах гродненского магната мало чем отличался от холопа на пашне. Их жизни весили на весах его интересов не больше, чем горсть сухой сосновой хвои. И то, что высокородный Ольгерд, происходивший из знатного виленского дома, посмел на совете старейшин наотрез отказаться от руки его дочери Бируты ради захудалой пограничной усадьбы Ярослава, было для пана Кшиштофа немыслимым, дерзким позором. Ольгерд променял блестящий союз и милость собственного рода на нищую сироту Понеманья, плюнув в лицо гродненскому панству.
Магнат медленно повернул в пальцах тяжелый золотой перстень с крупным рубином и бросил хмурый, брезгливый взгляд в глубь полутемной залы. Там, у самого очага, стыдливо пряча в тень обожженную половину лица, сидел пан Богуш. После позорного июньского разгрома у прясел усадьбы Ярослава этот человек потерял почти всех своих ратников и теперь напоминал побитого, голодного волка, приползшего к чужому крыльцу в надежде на сильного покровителя. Богуш давно караулил вести из Гродно, зная, что оскорбленный отец Бируты не простит Ольгерду виленского предательства.
— Ольгерд крепок у своих ворот, пан Кшиштоф, — тихо, заискивающе произнес Богуш, подаваясь вперед из тени очага. — Челядь покойного Ярослава стоит за него горой, а вои Товтивила сутками не снимают кольчуг. Обычным наездом усадьбу теперь не взять, там каждый мужик сулицу держит. Но раз виленские старшие лишили его родовой поддержки, золота и отцовского крова, мы можем ударить по нему со стороны великокняжеского закона. Воевода Витигайло не станет покрывать шляхтича, на которого падет тень измены.
Пан Кшиштоф брезгливо поморщился, словно его заставили коснуться грязной ветоши, и пододвинул к себе чистый лист тяжелого пергамента, привезенного из костельных мастерских. Он взял в руки остро заточенное гусиное перо и со стуком опустил на стол кованый чернильный прибор.
— Мы не станем лить кровь моих слуг ради этой пограничной межи, Богуш, — ледяным, хладнокровным тоном оборвал его магнат, и на его губах промелькнула жесткая, сытая усмешка. — Девка Ярослава и ее отцовское пепелище — лишь сор под моими туфлями. Но закон Великого княжества Литовского суров к тем, кто нарушает шляхетские права. Мы напишем коллективный донос
великокняжескому судье в Вильно.
Обвиним Ольгерда в бесчинствах на Пограничье, незаконном удержании сироты знатного рода и шляхетском оговоре моей дочери. Замковый судья из Новогрудка
быстро приедет с отрядом воев, чтобы запереть Ольгерда в погребе перед судом. Собирай своих уцелевших ратников, Богуш. Вы пойдете с судьей как свидетели нашей родовой правды.
Магнат резко макнул кончик пера в темные чернила и вывел первую строку жалобы, прижимая другой ладонью пергамент.
Раннее августовское утро принесло в усадьбу долгожданную прохладу, рассеяв густой ночной туман над Кревской пущей. В большой общей горнице терема было тихо и мирно. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь чистые оконца, ложились теплыми золотистыми полосами на выскобленные дубовые доски стола, где больше не лежало чернильницы с отказом от выслуги.
Мирослава стояла у очага, споро разливая по глиняным кружкам горячий, пахучий взвар из сушеного зверобоя и мяты. Ее движения были легкими, а на щеках вопреки утренней свежести держался ровный, мягкий румянец. Ольгерд сидел на широкой лавке у стола. Без тяжелой боевой кольчуги, в одной лишь чистой холщовой рубахе с расстегнутым воротом, он казался шире в плечах, а его суровое лицо заметно разгладилось. Шляхтич молча наблюдал за ее руками, и в его серых глазах больше не было прежней ледяной настороженности.