Сердце литвина

Глава 12

Мирослава сделала один короткий, прерывистый вдох, и её пальцы медленно разжались, отпуская шершавое дерево подоконника. В полумраке горницы, где багровые отсветы заката уже окончательно уступали место густым августовским сумеркам, фигура Ольгерда казалась неподвижным темным изваянием. Шляхтич по-прежнему стоял у стола, удерживая занесенное над пергаментом грамоты перо, но всё его тело было натянуто как боевая тетива в ожидании её последнего слова.

Она сделала первый шаг вперед от окна, и подол темно-синего платья с сухим шелестом прошелся по половицам пола. Внутри неё больше не оставалось места для ледяного безразличия. Последний оборонительный вал, который она упрямо возводила все эти недели за дубовым засовом девичьей горницы, рухнул без остатка. Этот суровый воин, пришлый литвин, которого она так долго считала безжалостным захватчиком, только что швырнул к её ногам свою мужскую волю, родовое золото своего дома и столичный кров. Он пошел против воли старших сородичей ради неё — нищей сироты Понеманья.

Мирослава подошла к столу вплотную, преодолев разделявшее их расстояние через всю комнату. Она не успела подумать о сословных приличиях, о законах чести или о том, что скажут дворовые девки у изразцовой печи. Её ладонь сама, повинуясь какому-то глубокому, неодолимому чувству, медленно поднялась и легла прямо на его левое плечо, накрыв пальцами свежее, сочащееся сукровицей темное пятно на сером сукне кафтана.

Ольгерд замер под её рукой, словно перестал дышать. Жесткие мышцы его груди мгновенно напряглись, а его серые глаза опасно потемнели, застыв на её лице тяжелым, немигающим взором. В глубине этого взгляда чистый, душный мужской голод смешался с суровым удивлением воителя, против которого её робкое прикосновение оказалось сильнее любого оружия.

Мирослава почувствовала, как сквозь плотную ткань кафтана её ладонь обжег сильный, лихорадочный жар его тела. Ее пальцы мелко задрожали, а к щекам прилила горячая волна румянца, но она упрямо не убрала руки с его раны. Гордость уступила место глубокой, щемящей тревоге лекаря. Она прерывисто, рвано выдохнула, глядя ему прямо в глаза, и произнесла тихо, но так, что её злой, дрожащий голос заставил его сердце забиться чаще:

— Куда же ты поедешь, шляхтич? Снова за Неман, в буреломы, с открытой раной в плече? Кто же выгорит и вы́ходит тебя, если тебя снова ранят? Род твой виленский, который от тебя отрекся, или панна Бирута в своем парчовом платье? Оставайся. Радим один с жатвой не управится, да и вороной жеребец твой пришел из Вильно совсем измотанным, с разбитыми в кровь копытами — за ним уход нужен. Нам придется поднимать эту землю вместе.

Ольгерд упрямо молчал несколько бесконечных секунд, заставляя её саму справляться со звенящей тишиной горницы. Его бледное лицо оставалось неподвижным, но суровая мужская выдержка, державшаяся всю дорогу из Вильно, наконец сгорела без остатка.

Его огромная, горячая ладонь молча, властно легла поверх её пальцев на его раненом плече, намертво прижимая её руку к своей груди, прямо над неровным, сильным ритмом сердца. Шляхтич сделал едва заметное движение вперед, полностью лишая ее возможности отступить назад, и навис над ней, так что его грудная клетка почти коснулась её темно-синего платья.

Мирослава затаила дыхание. Ее тело окончательно сдалось под этим тяжелым, пьянящим взором. На ее ресницах отчаянно вскипела слеза растерянности — она больше не понимала, где вражда, а где этот сладостный, пугающий хаос. Она не оттолкнула его грудь. Напротив, ее пальцы судорожно, предательски впились в ткань его серого кафтана, ища опору в слабеющих ногах, а Ольгерд рвано, тяжело выдохнул ей прямо в губы, полностью ломя последнюю дистанцию.

Его тяжелая, горячая ладонь скользнула с ее плеча вниз, властно обхватив Мирославу поперек талии. Ольгерд рвано выдохнул ей прямо в губы, окончательно уничтожая те вершки расстояния, что разделяли их все эти недели. Ледяное безразличие, державшееся с самой зимы, рухнуло в одно мгновение. Наклонившись, он накрыл ее губы глубоким, требовательным и обжигающим поцелуем, в который вылилось всё долгое, изнурительное ожидание этой разлуки.

Мирослава прерывисто охнула от неожиданного напора, но не отступила. Напротив, ее пальцы предательски впились в плотное сукно его серого кафтана, ища опору в совершенно ослабевшем теле. Голова ее кружилась от хлынувшего жара. От Ольгерда веяло горькой полынью пущи, сухой дорожной пылью и нагретой солнцем кожей портупеи — сильным, будоражащим духом дальней дороги, который так долго снился ей долгими ночами за дубовым засовом. Он целовал ее медленно, но жадно, словно пытался выпить до капли всю её упрямую гордость, а его ладонь на талии прижимала девушку к нему все сильнее, заставляя её улавливать каждый ровный, сильный удар его сердца.

Не разрывая поцелуя, Ольгерд осторожно увлек её за собой из полумрака большой горницы. Плечом он толкнул тяжелую дубовую дверь её девичей светлицы, и они переступили порог покоев, где три седмицы Мирослава сгорала от тоски за кованым засовом. Дверь за их спинами закрылась с глухим, сухим стуком, отрезав их от внешнего мира усадьбы.

В девичей светлице царил густой августовский полумрак, едва разбавленный первыми звездами, заглядывавшими в узкое окно. Ольгерд осторожно опустил её на край широкой постели, укрытой мягкими шерстяными покрывалами. Его пальцы, покрытые жесткими воинскими мозолями, потянулись к завязкам её холщового платка. Он деликатно, едва касаясь её кожи, распустил узел. Легкая ткань бесшумно скользнула на пол, обнажив шею и крупные серебряные бляхи отцовского ожерелья.

Ольгерд опустился перед ней на одно колено, и его серые глаза в темноте светлицы казались почти черными. Его ладони коснулись её затылка, пальцы запутались в русой косе, медленно распуская тяжелые пряди волос, которые мягкими волнами легли на её плечи. Мирославу крупно трясло, к её щекам прилила горячая волна румянца, а дыхание стало рваным и частым. Когда его горячие губы коснулись нежной кожи на её шее, прямо у застежки ожерелья, у девушки окончательно подкосились ноги, и тягучая истома разлилась по всему телу.