Страница 34 из 55
Шляхтич медленно вытащил пробку из горлышка чернильницы, взял в руку гусиное перо и повернул к себе королевскую грамоту. Его лицо, бледное от усталости и долгой скачки, оставалось совершенно спокойным, но пальцы на пере сжались до белизны суставов. Он посмотрел на нее своим тяжелым, немигающим взором, в котором суровая выдержка воина смешалась с глухим ожиданием. Ольгерд замер, занеся кончик расщепленного пера над текстом грамоты, готовый в одно мгновение подписать отказ от усадьбы и навсегда покинуть Понеманье, если такова будет её воля.
За окном терема догорал душный августовский вечер. Сизые сумерки медленно сползали с вершин столетних сосен Кревской пущи, затапливая дединец плотными синими тенями. В горнице становилось темно, лишь колеблющийся багровый отсвет заката ложился на иссеченные трещинами дубовые доски стола и тускло поблескивал на острие гусиного пера. Воздух казался неподвижным, густым, пропитанным сухим запахом полыни от разложенных под стрехой трав. Время словно остановилось для них обоих, застыв в этой звенящей, изнуряющей тишине, где был слышен лишь мерный, сухой треск одинокого кузнечика под половицами пола.
Мирослава осталась стоять у подоконника, тяжело и рвано ловя ртом воздух. Её ладони, упершиеся в деревянный косяк, мелко дрожали от утренней прохлады и нахлынувшего волнения. Внутри неё происходила жестокая, невидимая битва. Ей хотелось удержать свою ледяную оборону, заставить себя поверить, что этот пришлый литвин — по-прежнему её враг, но пергамент на столе и его суровый, непреклонный отказ от виленского золота рушили всю её защиту. Перо в его руке не шевелилось, чернила тускло поблескивали на острие, а Ольгерд упрямо молчал, давая ей полную свободу решить его судьбу в этом тереме. Капкан их долгого, томительного противостояния захлопнулся, и эта душная тишина перед лицом неминуемого выбора требовала от неё слова, готового изменить всю их дальнейшую жизнь.