Страница 33 из 55
Мирослава усилием воли подавила подступившую к горлу горькую дрожь. Она сделала быстрый шаг в сторону, выскальзывая из-под его тяжелого взгляда к самому подоконнику, и круто повернулась к нему лицом. Ее светлые глаза сверкнули упрямой, уязвленной гордостью:
— Моя отцовская вотчина давно тебе отписана, шляхтич, и указы Ягайло тут ни при чем. Зачем кривить душой перед той, кого твой род уже приговорил к монастырским стенам? Три седмицы назад твой парадный рыдван привез на мой дединец панну Бируту. Дочь гродненского пана оказалась весьма разговорчивой гостьей. Она очень подробно расписала мне ваши виленские званые вечера в Нижнем замке, тайны твоей безусой юности и, главное, волю старых панов твоего дома.
Мирослава прерывисто, рвано выдохнула, чувствуя, как пальцы мелко дрожат под шерстяной накидкой, но голос её остался твердым и злым:
— Слышала я, у тебя скоро свадьба в Вильно, пан Ольгерд. Род твой все решил, и Гродно выставит две сотни всадников в повет за этот шляхетский союз. Зачем же ты вернулся в мою вотчину перед самым венцом? Осмотреть будущую выслугу, что отойдет твоей виленской паве в приданое? Или лично запереть за мной монастырские врата Полоцка, чтобы моя нищая гордость не портила вам венчальный пир?
Ольгерд медленно опустил руку с эфеса сабли. На его губах не промелькнуло ни тени усмешки, а лицо оставалось бледным и строгим, удерживая гробовое безразличие. Но в глубине его потемневших глаз вспыхнул такой тяжелый, опасный огонь, что Мирослава инстинктивно вжалась спиной в бревенчатый косяк окна.
Шляхтич медленно потянулся к застежкам своего походного плаща, распахнул его одним тяжелым движением и запустил пальцы во внутренний карман дорожного кафтана.
Ольгерд медленно вынул из-за пазухи тяжелый пергаментный свиток, тускло поблескивающий в полумраке горницы крупной восковой печатью Виленского воеводства. С легким сухим шелестом он швырнул его на дубовый стол, прямо поверх ее расходных свитков.
— Смотри, Ярославна, — ровно и спокойно произнес шляхтич, и в его низком голосе не было прежней приказной жесткости. — Вот моя королевская грамота на владение этой вотчиной. Та самая бумага, из-за которой ты всю зиму и весну держала против меня ледяную оборону. Можешь забрать ее себе или сжечь в очаге — мне она больше не щит.
Мирослава замерла, оцепенела у подоконника, не сводя удивленного взгляда со свитка. Ее сердце бурно застучало у самого горла, а дыхание перехватило. В ее мысли ворвался новый, пугающий хаос. Она ожидала от пришлого литвина чего угодно — суровых приказов, шляхетской спеси или ледяного подтверждения слов панны Бируты, но этот спокойный, добровольный отказ от прав на дом ее отца обезоружил её сильнее любых вражеских сулиц.
Ольгерд сделал один широкий шаг к столу, его огромные, покрытые мозолями ладони тяжело опустились на массивные дубовые доски. Он наклонился вперед, и багровые отсветы заходящего солнца из окна озарили его бледное, осунувшееся лицо.
— Панна Бирута не солгала тебе, Мирослава, — хрипло, у самого ее лица произнес воин, и его горячее дыхание заставило ее вздрогнуть. — Старшие моего дома действительно все решили на совете в Вильно. Род требовал этого брака ради союза с Гродно, ради сотен всадников и сохранения земель под Лидой. Мое согласие было им нужно, чтобы укрепить повет против новых законов Ягайло. И виленские паны до последнего думали, что я послушно склоню голову перед их волей, как безродный отрок.
Шляхтич медленно выпрямился, и его широкие плечи под серым кафтаном тяжело, рвано поднялись. Его зрачки мгновенно расширились, сделав глаза почти черными в сгущающихся сумерках горницы, а пальцы на краю стола сжались до белизны суставов.
— Но венчания не будет, Ярославна, — веско, с глубокой шляхетской силой отрезал он, и его рубленый голос заставил ее сердце забиться чаще. — Я наотрез отказался от панны Бируты перед всем советом. Я объявил старшим, что ни один пан в Вильно не вправе распоряжаться моей честью и моей постелью. За это старые паны моего дома официально отреклись от меня. Они прокляли мое имя, лишили меня доли в родовом золоте
,
закрыли передо мной ворота виленского подворья, отказав от отцовского крова. У меня остался только мой конь, мой верный меч и побратимы по Пограничью.
Мирослава судорожно, прерывисто вздохнула, чувствуя, как к щекам приливает горячая волна румянца, а в коленях рождается внезапная слабость. Мужчина, которого она три седмицы мысленно проклинала за засовом девичьей горницы, пошел против воли собственного могущественного дома, лишился богатства и поддержки сородичей ради нее — нищей, сиротеющей шляхтянки Понеманья.
Ольгерд упрямо молчал, заставляя ее справляться со звенящей тишиной палаты. Его лицо оставалось бледным, а на плече сквозь серый холст кафтана продолжало сочиться темное пятно раны. Шляхтич пододвинул грамоту еще ближе к ней.
— Личные заслуги перед короной и королевское имя у меня никто не отнимет, Витигайло не посмеет нарушить указ великого князя, — ледяным, но хриплым от внутреннего напряжения тоном закончил он. — Но если ты до сих пор ненавидишь меня, Мирослава, если мое присутствие под этой кровлей тебе в тягость — я готов прямо сейчас подписать отказ от выслуги в Новогрудке. Забирай усадьбу. Я заберу своих воев Товтивила, оседлаю вороного и навсегда уеду за Неман. Говори, Ярославна. Твое слово теперь закон для этого терема.
Мирослава не сводила глаз с кованого чернильного прибора, который Ольгерд со стуком поставил рядом со свитком. В густеющих августовских сумерках горницы металл тускло блеснул, и этот короткий, сухой звук заставил её сердце бурно, испуганно застучать у самого горла. В её мысли ворвался душный хаос. Отречение Ольгерда от рода, потеря виленского подворья и золота старых панов — всё, о чем он только что хмуро поведал, тяжелым камнем легло на её душу. Он открыто пожертвовал милостью могущественного дома, отказался от выгодного союза с гродненским паном ради неё, нищей сироты Понеманья.