Сердце литвина

Глава 11

Август обрушился на Понеманье удушливым, плотным зноем. Леса стояли неподвижно, словно высеченные из темного камня, а над сохнущими ржаными полями усадьбы висело густое, дрожащее марево. Панна Бирута уехала на рассвете следующего дня после того памятного ужина. Ее тяжелый парадный рыдван, взбивая серую сухую пыль, скрылся за Кревской опушкой в сопровождении вооруженных слуг, оставив после себя лишь яд выговоренных слов и душный шлейф заморского мускуса в горнице.

Для Мирославы эти августовские дни превратились в изнурительное, застывшее испытание. Весть о том, что Ольгерд на совете в Вильно добровольно согласился на брак ради удержания повета и родового золота, выжгла в ее душе последние остатки весенних надежд. Шляхетская гордость, которую она так бережно взращивала, теперь служила ей единственным спасительным щитом. На людях, перед челядью и ратниками Товтивила, девица держалась безупречно: лицо ее оставалось каменно-бледным, спина — прямой, а голос — сухим и ровным.

Она с головой ушла в дела наступающей страды, не позволяя себе ни минуты праздного покоя. Мирослава лично обходила амбары, проверяла прочность дубовых закромов под новый урожай, велела Радиму выскоблить сусеки и вычистить ледники. Каждое ее указание челяди было кратким и строгим, исключительно по хозяйству. Она вела счет каждой кади и каждому обручу на бочках, словно этот мелкий, дотошный учет пергаментных свитков мог заглушить бушевавший внутри пожар.

Но стоило сумеркам упасть на Кревскую пущу, как наступал ее личный, подлинный ад. Запираясь в девичьей горнице на тяжелый кованый засов, Мирослава оставалась один на один с темнотой. Она не зажигала лучину, чтобы девки во дворе не приметили ее слабости. Девица часами сидела на краю постели, обхватив руками колени и упрямо вглядываясь в темные углы бревенчатых стен.

Ее тело предательски помнило каждую секунду их близости: обжигающий жар его широкой груди у изразцовой печи, тяжелое, рваное дыхание у самого ее уха и тот неистовый, яростный поцелуй на галерее Новогрудского замка, от которого до сих пор сладостно и больно кружилась голова. Обида, пополам с горькой, удушливой тоской по уехавшему литвину, скручивала ее изнутри в тугой узел. Мирослава злилась на саму себя, на свое предательское тело, отозвавшееся на ласку чужака, который, как выяснилось, с легкостью променял ее на волю виленских старейшин. Она судорожно сжимала пальцами ткань шерстяного платка на шее, там, где под сукном скрывалось серебряное ожерелье, и шептала в пустоту сухие, злые слова, пытаясь вытравить из сердца образ сурового воина.

К исходу третьей седмицы августа, когда рожь на ближних наделах окончательно налилась золотом и пришло время выходить со серпами, тишину угасающего дня прервал глухой топот одинокого коня на тракте.

Мирослава в этот момент как раз находилась в большой общей горнице, проверяя отчетные свитки у окна. Услышав скрип открываемых ворот, она замерла, и пальцы ее на гусином пере судорожно сжались до белизны суставов.

На дединец усадьбы медленно, едва переставляя разбитые копыта, заехал взмыленный вороной жеребец. Всадник сидел в седле низко, тяжело привалившись к луке, его походный плащ был изорван ветками, а серый кафтан покрывала плотная корка серой дорожной пыли. Дружинников с ним не было.

Ольгерд вернулся из Вильно совершенно один.

Шляхтич тяжело спешился прямо на сухую траву двора, бросил поводья подбежавшему отроку и, даже не взглянув на Товтивила, размашистым, но неровным шагом направился прямо к крыльцу терема. Мирослава почувствовала, как к ее щекам мгновенно прилила горячая, лихорадочная волна румянца, а сердце бешено, испуганно застучало у самого горла. Она медленно поднялась из-за стола, упрямо вздернула подбородок и застыла у самого печного бока, собирая все силы, чтобы встретить вернувшегося врага ледяным безразличием.

Тяжелая дубовая дверь горницы отворилась с глухим стуком, и Ольгерд переступил порог.

Ольгерд замер на самом пороге, и тяжелая дубовая дверь за его спиной закрылась с глухим, протяжным стуком, отрезав горницу от уличных звуков дединца. Шляхтич не снял запыленного дорожного плаща, его портупея была туго затянута, а на левом плече, прямо поверх серого сукна кафтана, проступило темное пятно — старая рана после июньского штурма, видимо, снова открылась от долгой скачки.

В полумраке комнаты его серые глаза опасно потемнели, застыв на Мирославе тяжелым, немигающим взором. Шляхтич молчал, и его бледное, осунувшееся от вечного недосыпа лицо казалось суровым ликом, высеченным из камня. Под холстом его рубахи рвано, глубоко поднялась грудная клетка, выдавая то самое душное мужское напряжение, которое он упрямо пытался подавить. Он явно всматривался в её бледные щеки, ища хоть каплю прежнего новогрудского тепла, но натыкался лишь на глухую, непробиваемую стену.

Мирослава осталась стоять у стола, упрямо выпрявив спину и завязав пальцы в складках подола темно-синего платья. Ее сердце бешено, испуганно застучало у самого горла, а к щекам прилила лихорадочная волна румянца, но она усилием воли заставила себя не опустить глаз и удержать маску полного безразличия. Девица не собиралась облегчать ему этот разговор. Каждое слово панны Бируты, выговоренное на шляхетском ужине, сейчас жгло её изнутри, требуя выплеснуть накопленную за три седмицы обиду.

Ольгерд сделал два тяжелых, размашистых шага вперед, сокращая расстояние между ними до половины локтя. От него веяло сухой дорожной пылью, горькой полынью и согретой на солнце конской кожей — осязаемым запахом мужской силы, от которого у Мирославы предательски ослабли колени.

— С возвращением в свои владения, пан Ольгерд, — нарушила она молчание, и её низкий голос прозвучал в тишине горницы ровно, сухо и строго по делу. — Видать, из самого Вильно ты гнал жеребца без передышки, страшась опоздать к назначенному сроку.

Ольгерд остановился, нависая над ней всей своей мощной фигурой. Пальцы его на ремне портупеи сжались до белизны суставов от её ледяного тона, но выдержка воина не дала сбоя.

— Срок мой на пограничной меже, Ярославна, — хрипло, с глубокой силой ответил он, и его рубленый голос заставил её сердце забиться еще чаще. — И коня я гнал, чтобы успеть до начала большой жатвы. Но почему ты встречаешь меня так, словно я привез новые указы Ягайло, лишающие тебя последнего крова в отцовском доме?