Акулий король

После отъезда первой жены Донни три года был холост. Он не мог наслаждаться дарами молодости, потому что в двадцать один помогал отцу и дяде вести дела и набирался опыта от их матерых капореджиме, понимая, что ему эту должность прочили. В этом возрасте Донни действительно стал действующим «военным» капо, когда в Нью-Йорке между Мальяно и Пятью Семьями была настоящая бойня – ни дня спокойного тогда не находилось. Однажды он со своими парнями приехал в итальянский квартал с «крышей» для отцовских контролеров на тотализаторе. После дела усталые и голодные мужчины зашли в местную пекарню – и Донни пропал. Тогда он влюбился в Дору Бернарди, чернобровую, пышнотелую, как многие итальянки, далекие от американской манеры жить, послушную отцу и матери, молодую и ни к кому еще чувств не познавшую. Пекарь хорошо знал отца Донни, Тито Мальяно, и знал также, что отказа он не примет: слухи о молодом сыне дона ходили как о человеке, жестоком настолько, что даже среди врагов его боялись и уважали. В двадцать один он дослужился до капореджиме: это о многом говорило. И был целью номер один для устранения у Пяти Семей и ФБР, уж слишком многим досадил, безупречно исполняя волю отца, – и потому пекарь знал: раз Донни Мальяно положил глаз на его дочь, дочери у него, считай, больше нет.

Донни повстречал Дору восьмого ноября, а двадцатого уже сыграли свадьбу. Он обожал Дору, был готов положить к ногам жены все, что та могла пожелать. Если раньше у него был один только бог – его отец, то теперь его потеснила Дора. К своему свирепому мужу, кроткому с ней, как котенок, Дора могла прийти с любой просьбой. Она не знала ни в чем отказа и, верно, любила его по-своему, раз молилась за спасение его души каждое воскресное причастие, услышав от женщин в церкви, что до Господа молитвы ее долетят быстрее, чем его раскаяние. Они прожили чуть больше года душа в душу. Донни думал, что так будет всегда; потом она вышла под Рождество на улицу, хотела купить свежий хлеб к столу. Сам Донни тогда залег «на квартире», не у себя дома, и наружу носа не казал – очень уж рассвирепели его враги. Залечь на квартире значило временно спрятаться в подставном месте, чтобы не подвергать опасности никого из близких в родном доме. Он только к вечеру двадцать пятого декабря узнал, что Дору расстреляли прямо на углу улицы, где они жили, в Статен-Айленде, что было против всех мыслимых законов мафии, где членов семьи во имя благоразумия и мстительного характера мафиози не трогали, и что она умерла не сразу и еще два часа мучилась в больнице, но даже тогда, в беспамятстве, не звала мужа по имени: знала, что для него это опасно.

Хотел бы он, чтобы от нее остался ребенок – но этого не случилось. Хотел бы он обернуть время вспять – но знал, что гневить Всевышнего этой просьбой жалко и глупо. Вот так он и женился в третий раз на Монике, матери Коди: сгоряча, от досады, еще не отойдя от потери, почти уничтожив себя собственной скорбью, и был ей благодарен, потому что она была для него что таблетка от горя. К тому же подарила ему сына, когда он был один, покинутый первой женой и любимыми первенцами, утративший свою единственную любовь.

Уже после, прожив долгие годы, Донни рассудил, что благодарен Монике, ставшей ему саркастичной, но честной, рубящей с плеча приятельницей, единственной, кому он прощал любые обиды, любые злые шутки и язвительные комментарии. Еще он рассудил, что был молод и безрассуден, и Господь, возможно, не случайно отнял Дору – зато после нее остался только свет и ничего порочного. Коди о ней знал больше остальных: отец почему-то только ему рассказал о Доре, когда тот был еще совсем мальчиком, и прибавил тогда, что пути Всевышнего неисповедимы. Если бы не беда, не родился бы он, Кодиак Мальяно.

И Коди навсегда это запомнил.

Он от других отличался свирепостью характера, но не той же, которой славился его отец. Донни был свиреп, когда это было нужно его семье: по натуре своей он был стратег куда больший, чем боец. Коди – наоборот. Он стремился к лидерству, как в свое время стремился стать во главе семьи Донни, но истинное удовольствие Коди получал в служении капо и многому учился от Поли Лучетти, почитая его, словно отца и не меньше, чем родного родителя. Коди год назад женился на Терезе Лучетти, дочери Поли, тем самым совершенно породнившись с первым капореджиме Донни Мальяно. Увы, по натуре своей Коди был «ходок», человек страстной натуры, и того не скрывал – хотя чувства Терезы старался не ранить и тем более ни перед кем ее не позорил. Все его любовницы даже не смели звонить ему или просить о встрече: он сам их находил, когда ему было нужно. Жена все знала, но прощала его и жила в относительном спокойствии. Она занималась бытом, мужем и собой, а большего ей было не нужно – тем более что мужа она немного побаивалась и в постели была далеко не такой раскрепощенной, как он к тому привык.

Коди, сперва безразличный к Шарлиз, усмотрел в ней какую-то новую, любопытную цель, когда Рита бросила вскользь, что она – гостья отца. Вот так да! Усмехнувшись, он налег на стол широкой грудью и с любопытством заглянул Шарлиз в лицо.

Шарлиз… имя-то какое, француженка, что ли? А папаша хорош. Из азарта Коди захотелось поглядеть, как она покраснеет перед ним, и он невинно, удовольствия ради взял ее руку и поцеловал:

– Тогда будем знакомы. Что же, милая, мы тут все к вашим услугам, да? Надолго вы к нам?

– Не очень, – спокойно ответила Шарлиз, лишь слегка зарумянившись. – Спросите лучше у мистера Мальяно. Я тут по делу.

– Хороша, и хорошо же ваше дело, – рассмеялся Анжело и выпрямился, потерев ладони. – Ладно, Коди, давай закругляться – кофе выпьем в дороге. Есть кое-какое дело и у нас, раз мы об этом.

– Ладно.

Они быстро попрощались с девушками и вышли, не желая им мешать – да и вообще, после того как узнали, что это девчонка отца, стало совсем неинтересно точить с ней языки. Хотя Анжело и заметил, спустившись по ступенькам на траву:

– А здорово она тебя отбрила. Не дура.

– Не дура, – согласился Коди, доставая сигарету.

Это-то в ней и понравилось: так он подумал, пока прикуривал, шагая к машине.

* * *