Акулий король

– Мама любила с готовкой возиться, – поморщилась Рита. – Не знаю, кто сейчас каждый день хлопочет со всеми этими сковородками: папа жалует домашнюю кухню, но повара никак не наймет. Говорит, у них еда всегда без души.

– Кто же ему готовит? – удивилась Шарлиз.

– Раньше это делала Алессия, – пожала плечами Рита, снимая турку с дымящимся кофе с огня, – или Анжело. У Анжело к этому талант: он даже открыл недавно свой ресторан, очень симпатичный. Конечно, там подают только итальянские блюда, хотя он уговаривал папу включить в меню суши. Они сейчас такие модные.

Она влила в турку немного холодной воды, окатила две чашки из костяного фарфора кипятком и села напротив.

Стоял очень погожий солнечный день. Ветер легко перебирал кроны деревьев, дыханием своим проникая в открытую на кухне дверь, которая вела на террасу. Девушки только пригубили свой кофе и завели ни к чему не обязывающий, нейтральный разговор про то, как Шарлиз находит Чикаго и впервые ли она здесь, когда с террасы, негромко разговаривая, зашли двое высоких мужчин в костюмах и рубашках. Шарлиз сразу смолкла.

– А, легки на помине, – заметила Рита и протянула руку к одному из них.

Тот, что в сером костюме, с шапкой черных кудрей и глубокой ямочкой на мужественном подбородке, сразу заулыбался. Губы у него были капризно изогнутыми, чувственными, с двумя складками в уголках; глаза он прятал за темными очками. Он пожал руку Рите и тепло поцеловался с ней, похлопав по спине. Второй мужчина – более мощного сложения и загорелый, с черными кудрями и густой темной щетиной на щеках и подбородке, подошел к столу со стороны Шарлиз и бесцеремонно положил локти рядом с ее чашкой.

– Привет, – коротко ухмыльнулся он и поглядел на Риту. – Твоя подружка?

– Не угадал, – ответила та и прекратила обниматься с мужчиной в очках. – Шарлиз, знакомься, пока выдалась такая возможность: это вот мои братья. Анжело, – она дернула серый пиджак за локоть, – и Кодиак.

– Но можно обращаться не так представительно, – заметил второй и улыбнулся. – Она все время мне пытается добавить возраста.

– Поверь, возраст Шарлиз вряд ли напугает, – хмыкнула Рита.

Шарлиз вспыхнула, услышав это. Выпрямилась, отодвинула чуть дальше от края и от Кодиака свою чашку. Тот деловито сказал:

– Рита, ты что же, не хочешь угостить дорогих братьев кофе?

– Дорогие братья могут налить себе кофе сами, – парировала она.

– Это правда, – сказал Анжело и потер подбородок. – Что-то у вас на столе совсем пусто, девочки. Так-то ты встречаешь гостей?

– Не упрекай меня, я здесь вообще проездом, и если бы не Вито… – Рита подняла ладони, хмурясь. – Хочешь, поухаживай за нами.

– Если бы мог! – вздохнул он. – Но мы чертовски опаздываем. Заскочили к отцу, надо перекинуться парой слов.

– Он не дома.

– Странно, – нахмурился Коди. – А ведь хотел сегодня отдохнуть после перелета.

– У него там какие-то дела в центре, я не знаю, – отмахнулась Рита. – Видимо, неотложные, если он даже не смог встретить свою гостью.

Братья смолкли. Удивленно поглядели на Шарлиз. Вот это отец дает!

Коди Мальяно зимой исполнилось тридцать лет. Второй сын дона по старшинству, рожденный в весьма страстном и коротком браке, он был единственной отрадой своей матери, испереживавшейся, что сын пошел по стопам отца и занялся делами семьи. Она была настолько против этого, что не побоялась даже высказать все свое недовольство в лицо бывшему мужу, хотя знала, что он пусть и молчит, если обижен, но поступает потом с людьми очень круто, поскольку характер имеет почти плотоядный. Моника Рицци, мать Коди, была женщиной роковой, притягательной. Зайди она в любую комнату, и все, кто там есть, оцепенеют – вот такая она даже теперь, а уж какой была в свои юные годы!

Донни по молодости тоже не устоял перед ней, слишком поздно, уже в браке, разглядев в Монике человека чуждого его привычкам, нравам, взглядам на жизнь. Более того, узнав поближе, чем он занимается, и догадавшись о многом больше, чем услышав от мужа, Моника спустя полгода подала на развод. Донни тогда вспыхнул как спичка, впервые рассвирепел из-за женщины так сильно, что Поли Лучетти, его капо и старый друг отца Донни, служивший ему с самых низов верой и правдой уже много лет, увез беременную Монику, чтобы босс не учинил над ней расправы, о которой впоследствии будет сожалеть. В тот вечер Донни Мальяно слышал много ужасных слов в свой адрес и помнил до сих пор их, как обиду, нанесенную слишком глубоко женщиной, которую не любил, но с которой связался из-за ошибочного влечения. Порой ему казалось, что любил он только свою вторую жену, Дору, маленькую, милую молодую итальяночку, дочку пекаря Монти из своего квартала; он женился на ней и когда сам был еще молод, ему был двадцать один год, он умирал по Доре.

На Фабии, первой супруге, Донни женился, потому что того хотел отец: характерами они не сошлись, но двоих детей зачали – двойняшек Джулию и Анжело, и, когда у семьи Мальяно с делами стало совсем жарко в Нью-Йорке, она уехала с семьей на Сицилию, забрав с собой и детей. С ними Донни увиделся, только когда им было уже десять лет: Фабию он никогда не трогал и дал ей развод, одобрив брак со знакомым сицилийским капомафиозо, с которым водил дружбу, – потому что, по правде, Фабию он никогда не любил.