Акулий король

Он ничего не сказал: с досадой склонился, сгреб в объятия и поцеловал. Поцелуй вышел жестче и глубже обычного; кажется, они забыли, что привыкли к большей нежности. Теперь хотелось только стать друг другу ближе, оставить какой-то след, какую-то метку; заглушить боль душевную – физической. Он подхватил ее за бедра, сунув руки под пальто, и крепко сжал пальцы. Шарлиз не сомневалась: будут синяки. Это откликнулось в ней странным, непонятным прежде удовольствием. Она подставила его губам шею и прильнула теснее, когда ощутила на коже поцелуй и укус; запустив пальцы в его короткие волосы на затылке, прижала лицо к себе так, что он едва сумел вздохнуть.

Насилу расставшись, они встретились долгими взглядами.

– Не уезжай, – попросил он, схватив ее за руку и прижав маленькую влажную ладонь к своей груди. – Не уезжай. Мы все обдумаем здесь.

С грустной улыбкой Шарлиз молча встала на носочки, поцеловала его в челюсть. Затем положила что-то в карман жилета из своего кармана – и нырнула под руку, открыв дверь. Снаружи ее уже ждал Витале с распахнутым зонтом.

Шарлиз не помнила, как доехала до аэропорта: телу будто дали наркоз. Даже кончики пальцев – и те онемели. Она серьезно удивилась самой себе, когда послушно вышла из машины по первому зову Витале, и даже прошла паспортный контроль, и села в самолет. Все это она делала молча, прямая и строгая, странная девушка с остановившимся взглядом, с потускневшими огоньками возле зрачков. Свое сердце она оставила в Чикаго, а сама улетела в Пенсильванию.

Как ни странно, почти отсутствующий человек-призрак Витале Россо был очень кстати: сопровождая Шарлиз, он занимался своими делами, и его спокойный вид помогал ей сдерживаться. Если бы не он, она бы разрыдалась еще в самолете, а так не должна была. Терпела и весь перелет, и всю дорогу до пансиона, и даже там, когда он встретился с ней и мадам Коэн – у той лицо было таким испуганным, что Шарлиз даже испытала удовольствие, найдя хотя бы один плюс во внезапном возвращении. И только когда ей выделили лишний час перед началом занятий, на которые она уже опоздала, и когда Витале сухо кивнул ей на прощание и ушел, Шарлиз прошла по старым, давно знакомым, но кажущимся родом из страшно далекого прошлого учебным коридорам в дортуар, до самой двери прежней комнаты. Там царил легкий беспорядок, на ее пустой кровати были сложены вещи соседки. Шарлиз нашла в себе силы лишь переложить их к ней на постель, затем опустилась на матрас прямо в пальто – она оставила Донни рубиновый крестик на память о себе. Кто знает, вдруг он поможет ей вернуться, – поджала колени к груди и горько, взахлеб расплакалась. Здесь – в штате Пенсильвания, в округе Лакаванна, близ города Карбондейл – кончилась красивая сказка и началась обычная жизнь.

* * *

Форменная юбка – плиссе, узор – клетка, длина – до колена, допустимая длина – на полфаланги выше колена. На обед приготовили запеканку: Шарлиз совсем отвыкла от здешней еды, а может, аппетита не было по другой причине, но она только поковырялась в тарелке. Как ни странно, в столовой она не нашла Сюзан, а от других ребят не смогла допытаться, куда та делась. За длинным соседним столом, пристально вглядываясь в лица студентов, Шарлиз заметила свою соседку, Кирстен, и помахала, но та опустила светлую свою голову ниже и поспешно отвернулась. Шарлиз недоумевала: что это с ней?

До самого вечера она была занята на лекциях, от которых тоже отвыкла. Листая учебники, думала о другом, понимая, какой глупостью занимается сейчас – в мыслях вместо ораторского искусства были догадки, что сейчас делают в особняке Мальяно. Суток не прошло, а она уже тосковала по ним всем. Она то обижалась, что Донни так ранил ее, решив сделать, как ей казалось, только своей игрушкой, то жалела его. Затем все повторялось. К концу дня она просто крепилась изо всех сил. Было чувство, что ее забрали из родного дома уже во второй раз и запихнули, никому не нужную, в это жуткое бездушное место. Студентам не было дела друг до друга, выглядели они одинаково, в перерывах сбегали перекурить в туалете или на улице. Шарлиз вдруг поняла, что не курила с самого переезда на Голд-Кост, и отказалась, когда Сьюки, одноклассница, сильно удивленная, как и другие, ее возвращением, предложила подымить. Она отказалась и лишь спросила, где Сюзан. Сьюки, не сразу ответив, тихо произнесла:

– Ее забрали работодатели, кажется, так. Некоторых ребят, оказывается, забирают раньше выпуска.

– Сюзан? – не поверила Шарлиз. – Кому она могла понадобиться? За какие такие заслуги ее выделили?

– Ну, нам так сказала Коэн, – пробормотала Сьюки и странно прибавила: – Вообще, мы думали, что и тебя забрали тоже. Насовсем.

– А я вернулась, – усмехнулась Шарлиз, не обратив внимания на зловещий тон ее слов. – Знаешь, как в том рассказе у Кинга. «Иногда они возвращаются».

– Да уж, – Сьюки передернуло. – Ладно, Шарлиз… увидимся еще.

И так ее избегали все остальные. Это было что-то странное; Шарлиз, вынырнув из своего отчаяния, своей тоски по Донни, заметила все, только когда пришло время отбоя. Кирстен вернулась в спальню едва не со звонком. Где-то она была все это время, но явно не желала пересекаться с Шарлиз как можно дольше. Когда Кирстен открыла дверь и прошмыгнула внутрь, Шарлиз еще не спала: устроившись в углу кровати, она дружелюбно поздоровалась с соседкой, но та лишь в спешке ответила – рассеянно и холодно – и, погасив свет, уже в темноте разделась и сразу легла спать.

Шарлиз недоумевала, что произошло. Грудь теснили недобрые предчувствия. Она поерзала на простыни, решив спросить у Кирстен еще раз, где Сюзан, – но та отвернулась спиной к Шарлиз и лицом к стене, и делать было нечего, кроме как дождаться утра.

Первую ночь в дортуаре Шарлиз спала дурно. Сон не шел. Ей не хватало тепла чужого массивного тела рядом. Ей не хватало его рук, его запаха. Чисто выстиранные и пахнущие казенным порошком простыни скрипели при каждом движении. Шарлиз, глядя в потолок, лежала на спине и чувствовала, как по горячим щекам на подушку стекают слезы. Сил всхлипывать и жалеть себя уже не было, так что она плакала, как могла, надеясь, что слезы однажды просто закончатся.

Но они не закончились на другой день, и на следующий тоже. Две недели, говорила она Донни. Он смешно настаивал: одна, и его приходилось поправлять. Шарлиз многое отдала бы, чтоб снова поспорить с ним и увидеть на широком мясистом лице тень обиды. Она не могла противиться себе и, припоминая его, улыбалась.