Акулий король

Глава пятнадцатая

Список

В Чикаго сеял мелкий дождь, когда Донни Мальяно проснулся один.

Он открыл глаза, посмотрел в окно: за ним было тускло; свет, кажущийся серым, бесцветным, совершенно никаким, не раздражал взгляд. Донни не почувствовал ничего, кроме оглушительной пустоты.

Растерянно проведя рукой по опустевшей же постели, он сел, подложив подушку под спину, и задумался, долетела ли Шарлиз, все ли с ней в порядке. Вчера он заснул поздно; когда закрыл за ней дверь, подался на кухню. Там выпил стакан виски, почти не помня, как наколол туда льда, и долго лежал в кровати, думая – а ну она передумает, ну вернется.

Нет, не вернулась.

Дом тоже опустел. Стал как раньше, только хуже. Донни поднялся, нехотя принял душ, нехотя оделся, завтракать не стал: просто выпил черный крепкий кофе – и все. Внешне он держался по обыкновению спокойно.

Внутри сеяло не хуже, чем за окном.

Там, в груди, застряла такая острая игла, что было трудно даже дышать.

Он знал, что ему предстояло хорошенько все обдумать: обдумывать было неприятно, ведь он мог прийти к мысли, что с Шарлиз ничего не сложится. Не все, оказывается, зависело только от него. Не всему в жизни он был хозяин. Не все было как он планировал.

Он давно не получал отказа, а теперь получил, и это ударило очень больно.

До обеда дон был занят работой. Витале отзвонился ему около десяти часов, сообщил, что доставил девушку в колледж, и прибавил: «Вылетаю дневным рейсом». К пяти часам он был уже в Чикаго и приехал в дом на Голд-Кост. Взбежал по ступенькам, занес руку над дверью, чтобы постучать, но вспомнил, что ему никто не откроет теперь, если Алессии нет в особняке, – и со странным пониманием этого вошел, просто повернув ручку.

Дом был по обыкновению не заперт.

Дон работал в кабинете, тоже как обычно, деловой и собранный, в рубашке и жилете, в очках на переносице. Он сидел перед бумагами, в пепельнице курился дым от неприконченной сигареты. Дверь была настежь открыта, и Витале, услышав «заходи давай», так и поступил. Дон поднял на него глаза.

В его лице не были отражены никакие эмоции. Выглядел он привычно. Только сухо спросил – как она добралась, все хорошо? Ты распорядился насчет нее Коэн?

Витале кивнул и кратко поведал: Шарлиз Кане в полном порядке, крокодилица-ректор в курсе всего, с ней проблем не будет. Донни холодно усмехнулся. Конечно, не будет. С ней – точно нет, а вот с ним самим…

Но больше он не сказал ничего. Только велел Витале подсесть к столу и сообщил:

– У нас сегодня много дел. Рассказывай фронт работ на следующую неделю. Что-то я расслабился в последнее время, а надо еще обсудить, что делать со свалкой.

И Витале, внимательно проследив за поблекшим, скупым на эмоции лицом дона, даже пожалел, что Шарлиз уехала. С ней он как-то ожил… Не смея ничего сказать, поскольку это было совсем не его дело, он кивнул и достал из портфеля свой блокнот.

* * *

Вчера она забрала свою сумку, полностью собранную, из шкафа. Все зачем-то проверила: может быть, чтобы убить время, – и, переодевшись в старую одежду, в которой и прибыла, присела на краешек кровати. Времени было еще достаточно до приезда Витале, однако спускаться вниз она не хотела. Не могла просто. Она рискнула, риск не оправдался: что ж, теперь никто не знает, чем все обернется дальше. Она мяла пальцы, глядя только на них, никуда больше, хотя был соблазн запечатлеть эту комнату в памяти. Здесь ей так нравилось.

Боже, будто не чуть больше половины месяца прошло, а целая жизнь.

Она знала: могла бы сбежать по лестнице и попросить у Донни остаться – тогда все было бы как прежде, привычным, но не забытым. Как они жили бы с тех пор? Как доверяли бы друг другу? Шарлиз посмотрела на прикроватные часики: интересно, сколько времени нужно Витале, чтобы приехать за ней в особняк?

Оказалось – час двадцать. Она встрепенулась, услышав за окном шум двигателя. К особняку подъехала машина. Рассекая ночь светом фар, остановилась на дорожке; как нарочно, дождь не прекращался и превратился в настоящий ливень. Шарлиз отошла от окна, подхватила сумку и, закинув ее на плечо, с сомнением опустила на ковер. Она же совсем раздета, а на улице холодно. Как бы там ни было, ей придется взять пальто, которое он ей купил. Торопливо выбрав в шкафу самое немаркое, теплое темно-коричневое кашемировое пальто, она оставила волосы заправленными под воротник, взяла сумку с вещами в руки и, открыв дверь спальни, покинула ее со странным чувством, что оставляет этот дом навсегда.

Она спустилась по лестнице, и, пока шла по ступенькам, руки скользили по полированным гладким перилам, крепким и надежным, как все здесь.

Дом – полное отражение хозяина. Шарлиз прикрыла глаза, встав на предпоследней ступеньке, и сошла. Она двигалась очень тихо, но Донни быстро встал в дверях гостиной. Он был очень бледен.

Прислонившись плечом к стене, он поджал губы. Шарлиз, обувшись, поправила пальто от нечего делать коротким нервным жестом и, потупив взгляд, сказала, почти не глядя на мужчину, которого так сильно полюбила:

– Спасибо за все, что бы там ни было. Я… просто спасибо. Это все равно что… снова очутиться дома.

Больше сказать было нечего. Отвернувшись, она пошла к двери – довольно быстро, но сохраняя спокойный темп, чтобы ему не казалось, будто она сбегает. Он прошел следом и, когда Шарлиз коснулась дверной ручки, надавил на полотно и захлопнул дверь.

Нависнув над девушкой, он остановил ее на выходе, оперевшись ладонью о дверь. Другую руку опустил Шарлиз на плечо.

– Уезжать не обязательно, – сказал он тихо. Она слышала его дыхание у себя на шее, и соблазн послушаться этих слов был слишком велик. – Просто дай мне это время здесь.

– Ты же знаешь, – возразила она, – что нет ничего более приятного, чем видеть друг друга. Так мы никогда ни к чему не придем, а оставим все как есть.

– Шарлиз, – недобро протянул он, сильнее сжав ее плечо. – Я могу дать тебе слово.

Тогда она развернулась к нему лицом, пристально и открыто посмотрела в глаза.

– Чего ты боишься? – спросила она. – Что я уеду навсегда? Это же сущие глупости. Если ты захочешь меня видеть, я вернусь.

– Я всегда хочу, – он нахмурился. – Может, я сделал глупость, когда отзвонился Витале. Пойми, я не желаю тебя неволить. Хочешь уехать, уезжай. Но я этого не желаю.

– Тогда и волноваться не о чем, – улыбнулась она. Улыбка вышла блеклой. У Донни зашлось сердце. – Раз так, увидимся через две недели.

– Одну.

– Да перестань уже наконец.