Акулий король

Она не нашлась, что сказать. Все, что крутилось в мыслях, – не уразумеет сытый голодного. Он считает, что все делает правильно, но что будет, если она ему надоест, если он наиграется в чувства, если все не так серьезно, если, в конце концов, отдав ему сердце, она останется ни с чем, даже если они проживут свое долго и счастливо, но он просто умрет – и куда дальше? Ее выкинут вон из этого дома, забудут, словно она и не была частью этой семьи, как он обещал? Шарлиз с решимостью посмотрела ему в лицо и оставила тортеллини, вытерев руки полотенцем. Развернувшись к Донни, она уверенно сказала:

– Я уезжаю не потому, что сомневаюсь в тебе или не люблю. Все взаимно. Я уезжаю потому, что надеюсь встретиться опять.

– Да к чему это? – вздохнул он, потерев переносицу. – Честное слово, с женщинами я, наверное, действительно долго не имел особых дел и разучился вас понимать.

– Я поясню, – мягче сказала она и обняла его за талию. В ее доверчивом взгляде было много потайной хитрости, и Донни восхитился, заметив это лисье выражение, мелькнувшее на красивом лице. – Ты говорил об уважении ко мне. Говорил о том, как мной дорожил, когда отказался просто так сделать из меня любовницу.

– Верно.

– Тогда чем сейчас решение оставить меня здесь, в своем доме, отличается от простого желания подложить под себя красивую девушку, поразвлечься и бросить?

Донни все разом смекнул. Поняв, что она держит в уме, он, посмеиваясь, прикрыл глаза и покачал перед нею пальцем.

– Нет-нет-нет, не нужно так говорить: в этом доме не бывает ни лишних людей, ни тем более посторонних женщин. Если ты здесь, значит, я так решил. А мое слово в этих стенах – закон, и его нужно уважать.

– А меня – нет? – уже серьезнее спросила Шарлиз. – Кем я здесь буду? Твоей любовницей? Твоей очаровательной протеже? Домоправительницей? Заменой Алессии, только еще и в постели? Кем?

– По-живому режешь, – заметил Донни. – И все в лоб.

– У тебя научилась, – улыбнулась она, и он с усмешкой поцеловал ее в губы.

Между ними был разговор хуже всех прочих, но они, не желая отрываться друг от друга, все решали вместе, сообща: Шарлиз приняла это за хороший знак и позволила себе хотя бы насладиться поцелуем, а после, когда он был разорван, опустила голову дону на грудь. Он молчал: это пугало, но переживать страх в объятиях было все же легче.

– Те, кто живут здесь, – наконец сказал он, – это уже и так Мальяно. Я понимаю, чего ты хочешь. Я не хотел жениться, Шарлиз.

Это был удар под дых. Она не отпрянула и не отпустила рук. Продолжив его обнимать, слушала, хотя внутри все дрожало.

– Я был четырежды женат. Ничем хорошим это не кончилось: я потерял любимую, остальные меня покинули.

Еще удар: его тяжелое прошлое, которое буквально растаптывало их будущее. Шарлиз думала, что внутренняя боль, та, которую она ощущала, узнав о Камилле, была разрушительной. Оказывается, она ничего не понимала в боли.

– Что скажут мои дети? – рассуждал Донни, скорее даже сам с собой. – Мачеха моложе них, ну кроме Пола и Луки. Но дело даже не в этом. Нет, я просто боюсь, что ты разочаруешься в этом и во мне. Должно пройти сколько-то времени, чтобы ты не захотела уйти от меня.

Говорить это ей было унизительно, но она сказала:

– Я не захочу.

– Ты молода. – Он покачал головой и беспокойно взял за плечи, отвлекая от себя. – А я уже нет. Я не смогу защитить тебя от потери. От раннего вдовства.

– Пусть так, – она поджала губы.

Он посуровел, не веря своим ушам. Что-то в груди его дрогнуло, потянуло.

– Пойми, что быть моей… – он помолчал, подбирая нужное слово.

– Любовницей, – подсказала Шарлиз.

Донни поморщился, ему стало самому неприятно:

– Ладно… но быть моей любовницей тебе безопаснее, чем быть моей женой.

За любовницами не будут охотиться, если захотят меня устранить. За любовницами не придут, чтобы убить и выпытать обо мне сведения. С любовниц спрос всегда ниже, и федералы тоже не навешают на них лишних дел. Тебе так будет безопаснее, но ты все равно навсегда останешься Мальяно, если будешь любить меня.

Он не мог этого сказать: тогда пришлось бы потянуть за эту веревочку и показать всю неприглядную, опасную правду. Шарлиз поймала его в ловушку, крепко так поймала. Он это признавал и восхищался ею. Он понимал ее желание зафиксировать свой статус и не быть здесь никем и ничем, и не меньше нее втайне хотел жениться.

Но новые голоса говорили другое.

Пятый брак. Никем не любимый, он не смог выстроить семью, о которой мечтал. Он будто проклят: возлюбленные покидают его или он лишается их. А что, если он потеряет и Шарлиз, когда приблизит ее к себе так сильно?

Стало страшно, и новый голос закончил в его голове тише прочих: что, если он уже сейчас потеряет Шарлиз, потому что не даст ей никаких гарантий?

Это требовалось обдумать. Он понимал, что однажды этот разговор состоится, но чтобы Шарлиз так сразу стремилась все прояснить между ними, не ожидал. Он отвел глаза в сторону. Затем обнял ладонями ее скулы и медленно кивнул, посмотрев в побледневшее лицо, полное стоического терпения. Он чувствовал, как едва заметно вздрагивают напряженные мышцы в ее теле, будто от судорог, и сердце разрывалось на части. Он понял, какую боль ей причинял.

Это было неизбежно.

– Послушай, – начал он. – Это не расставание.

Ее глаза влажно заблестели. Она кивнула, набравшись сил и смелости. Сама получив то, о чем просила, чувствовала только, как ухнуло куда-то вниз разлетевшееся в пыль сердце. Все самое неприятное произошло, и она теперь просто слушала и запоминала, стараясь не расплакаться.

– Я тебя отпускаю только на неделю, – строго продолжил дон. – Я все обдумаю. Дело не в тебе и не во мне. Я уверен в том, чего хочу, но есть вопросы, которые нужно решить.

– Две недели. И я все понимаю.

– Боюсь, что нет. – Он печально улыбнулся, погладив ее по волосам, а потом обнял, привлек к себе на плечо. – Miа amatа. Mia cara

[52]

[Моя любимая. Моя дорогая. (итал.).]

. Одна неделя, прошу.

– Две. Это последнее слово.