Акулий король

Когда Рита осторожно спрятала руку себе под бедро, он не стал возражать. Едва слышно вздохнув, сгорбился и облизнул пересохшие губы. Ему пришлось прервать молчание: времени на встречу им выделили немного.

– Мне очень жаль, доченька. Доктор сказал, с тобой все будет хорошо. Главное, что ты сейчас должна, – выздоравливать.

Рита даже не обернулась, продолжая пристально буравить взглядом небо и шпили небоскребов, зарывающихся в косую пелену дождя из темных туч. Поколебавшись, Донни неловко продолжил:

– Я обо всем позабочусь, милая. Не знаю, сколько они тебя здесь продержат, но ты только скажи – и я… – он споткнулся, сделался осторожнее, – Витале привезет тебя домой. Если ты, конечно, захочешь, ведь в первое время тебе может понадобиться помощь… или чтобы не было очень уж одиноко. Карл – он всегда на работе, и может статься, тебе понадобится помощница, чтоб поухаживать, сготовить… Кстати, тебе что-нибудь привезти сюда? Не хочешь ничего из своих книжек? Или альбом? Привезти твой альбом? Или что-нибудь из еды?

Он говорил с заискивающей надеждой, понимая, каким жалким выглядит в глазах дочери, но одно то, что она смотрела в отражение окна на него, а не ему в глаза, рвало ему сердце на маленькие кусочки. Он глубоко вдохнул и выдохнул. Что же она молчит?! Неужели ей так плохо? А может, у нее в уме засела какая-нибудь глупость и, когда он выйдет из больницы, она откроет это самое окно и…

– Ничего не нужно, – вдруг прошелестела Рита, и Донни оживился. – Может быть, потом. И я не поеду к тебе домой, папа. Тут как ни уговаривай.

– Я и не собирался, – заверил он. – Доченька моя, пойми, дорогая, что я просто беспокоюсь за тебя. После таких… такого… – он постарался подобрать более щадящие слова, но не смог. – После случившегося лучше не оставаться одной: мало ли что. Тебе понадобится время на восстановление. На то, чтобы немного прийти в себя. Не отказывай в помощи, милая. Ты же от этого не станешь слабее: твоя сила проявляется в совсем другом, и если я могу что-то сделать для тебя…

Он говорил от всего сердца, как думал и как чувствовал, искренне надеясь, что Рита услышит его и немного утешится. Его пугало, что она совсем не плакала: ладно бы по-женски разрыдалась, ладно бы попросила жалости к себе, ладно бы горевала – но тут… такая скованная, холодная реакция страшно его смутила. Он подумал: как бы такая зажатость не сыграла с ней злую шутку. Со слезами порой выходят все наши боли, а здесь она замкнулась в себе.

– Можешь, – внезапно сказала Рита и повернула к нему лицо. От выражения его Донни остолбенел. Он, мужчина пятидесяти лет, повидавший на своем веку столько всего, терявший любимых людей, человек, который видел смерть так много раз, что она в какой-то момент перестала пугать его и волновать, человек, по чьей воле умирали другие, и то ощутил что-то сродни странному отвращению и испугу. То, как Рита смотрела на него, было противоестественно для матери, только что потерявшей дитя. – Доктор сказал мне, что нужно что-то решить с ним.

Он не сразу совладал со своим голосом и надтреснуто спросил:

– С кем, родная?

– С ребенком, конечно, – с толикой злости ответила Рита и нахмурилась, словно в оскале, обнажив мелкие жемчужные зубки. – С телом. Я не знаю, как от него… что с ним нужно сделать дальше.

Донни не чувствовал рук и ног. Он ощутил, как оказался где-то далеко от этого места, и словно наблюдал за всем со стороны, словно бесплотный дух, отделившийся от плоти. Он не верил, что Рита может так говорить о своем ребенке. Он не понимал, возможно ли это. В его семье, в его системе взглядов, с тем, как он воспитывал, чем окружал своих детей, что вменял им, и с тем, как они росли… что видели… Голова шла кругом. Он кивнул и сухо, по-деловому сказал, что все возьмет на себя, и пусть только Рита не беспокоится. Ей не придется решать. Он едва не добавил: «как и всегда». Она снова отвернулась к окну, вздохнув, и он как сомнамбула поднялся, убрал стул на место – все механически, почти не помня, как тело исполняло приказы равнодушно-спокойного мозга – и вышел в коридор, понимая, что волноваться за Риту ему не придется.

Она слишком любила себя и дорожила собой, чтобы сотворить что-либо ужасное, и потерю ребенка она как утрату не воспринимала. И хотя отчасти он почувствовал облегчение за жизнь дочери, но что-то страшное коснулось его и не обошло стороной.

Он боялся теперь не за Риту. Он боялся ее саму.

Шарлиз сразу подметила, как он бледен, холоден и отстранен. Она решила не вмешиваться, поскольку Донни сразу заговорил с доктором. Предметом их обсуждения было тело младенца: увы, он родился мертвым, спасти его было изначально невозможно. Доктор Руффо осторожно спрашивал, что делать с останками: их могут захоронить по больничным стандартам, чтобы мистер Мальяно не беспокоился ни о чем.

– Нет, – возразил Донни. – Я хочу, чтобы мой внук покоился в моей земле, близ моего особняка. Нет-нет. Он часть меня, часть моей семьи. Я подожду сколько нужно, чтобы вы… подготовили их…

Доктор молча положил руку ему на плечо и пожал его. На лице его отразилось искреннее сожаление, когда он посочувствовал Донни, и тот в сердцах спросил, не сумев умолчать:

– Скажите, что она просто испытала шок. Скажите, что у нее стресс. Она же не может так… она же… – он смолк, затрепетал ноздрями.

Доктор с еще большим сочувствием прищурился. Он видел много людских страданий в стенах этой больницы, а потому лишь покачал головой. Этим жестом было сказано все. Осунувшись, дон отвел взгляд.

– Я подожду снаружи, – сказал он. – Мне надо… я хочу перекурить. Простите. Но сперва – откуда могу сделать звонок?

Руффо пожал плечами, немного растерявшись:

– Ниже этажом мой кабинет. Располагайтесь, мистер Мальяно. Пятьдесят второй номер. Я не против уступить вам телефон.

– Я быстро.

И, посмотрев на Шарлиз, вместе с ней вышел на лестничную площадку.

* * *