Страница 131 из 161
Да, Рита отказывалась участвовать в их бизнесе и жила обособленно от отца и братьев, а со старшей сестрой вовсе не зналась, считая ее за человека чужого, тем более что они были единокровными: так, жидкая кровь. С Коди и Анжело тоже, но они как-то сумели найти с Ритой общий язык, в отличие от Джулии, и вовсе отделившейся ото всех Мальяно. Она жила на Сицилии в Кальтаджироне, маленьком городке недалеко от Катании, знаменитой на весь мир своими изделиями из керамики. Ее настоящим отцом, воспитавшим Джулию как родную дочь, вырастившим ее, искренно любившим, давшим образование и семью, был дон Вергилий Бьянчи. Увы, Господь не дал ему собственных детей: всех до одного Фабия потеряла еще в утробе. Злые языки говорили, что женщина несла бремя проклятия, повенчанная с одним мужчиной в церкви и бросившая его ради Вергилия. Другие усмехались, что семя у него было слабым и что ему стоит быть благодарным дону Мальяно за то, что тот вот так легко, сплеча, отдал ему на воспитание двойню. Сам Вергилий с достоинством и честью выслушивал это сотни раз, и ему было плевать, кто что думает. Он был капо-мафиозо старой, как и сам Донни, закалки, и, давным-давно взяв его молодую жену на поруки вместе с детьми, оказался в нее страстно влюблен. Он действительно благодарил Донни: тот уступил ему Фабию не колеблясь, когда понял, что супруга любит своего заступника. Для сицилийцев это было непонятно. Сицилийская ревность стала уже понятием нарицательным: если у жены появлялся любовник, для мужа считалось делом чести заколоть обоих. В жилах у любящего мужчины вскипала кровь, если он видел в чужих объятиях свою супругу – однако Донни не любил Фабию больше, чем человеческой любовью, а она не любила его, и он, в свои двадцать лет поразмыслив, принял волевое решение и не стал рушить ее жизнь.
– Пусть лучше у кого-то из нас будет шанс прожить до гробовой доски с действительно возлюбленным человеком, – сказал он ей в последнюю встречу, когда она разделила с ним постель.
Раскурив сигарету, он щурился в темноте. Глаза его, тогда еще яркие, казались двумя смарагдами. Они влажно поблескивали, у зрачков плясало отражение оранжевой тлеющей искорки на фильтре: все же Донни расчувствовался, хотя виду не показывал. Лежа на его груди, Фабия, тонкая холодная блондинка, породистая северная итальянка, взволнованно поднялась, глядя в широкое безразличное лицо. Оно было что маска и, подобно маске же, прятало все настоящие эмоции, как за ширмой.
– Донни, ты это серьезно, мой хороший?
Они никогда не ненавидели друг друга и в целом желали только добра. За два года совместной жизни, случившейся после принудительного брака, они умудрились стать лучшими друзьями, но любви из этого союза не случилось. Донни забывался в работе. Фабия в силу безразличия к отношениям в принципе не нуждалась в другом мужчине до тех пор, пока не увидела Вергилия. По одному ее взгляду проницательный муж догадался, что Фабия влюбилась, и это взаимно. Сын сицилийского мафиозо из семьи Бьянчи, не очень высокий и коренастый, с мягкими темными волосами, прикрывающими шею, с живым румянцем на щеках и темными, как угли, глазами был полной противоположностью Донни, казавшемуся высеченной из камня мощной статуей какого-нибудь римского бога войны. От Вергилия было невозможно отвести глаз. Он был настолько мягок и обходителен, настолько изыскан и кошачьи элегантен, и в нем было столько внутренней силы, что Донни не смог ненавидеть и его – и нашел простой способ справиться с тем, в какую ситуацию попал. Через год Фабия вернулась с Сицилии навестить мужа, словно добропорядочная жена, оставив там детей для безопасности, но взяв с собой Вергилия – очевидно, он не доверял Донни, притом что тот никогда в своих письмах и звонках не давал усомниться в своем добром расположении к Фабии. Донни понимал его. Вергилий страшно боялся, что Донни Мальяно на правах ревнивого мужа просто убьет Фабию, потому что об измене догадаться было нетрудно. К его удивлению, Донни в первые два дня встречи был ласков, обходителен, только немного устал, ну да это ясно: он был тогда капо в семье и противостоял Пяти Семьям. Фабия беспрекословно подчинялась ему и вела себя как порядочная жена. Даже спала с ним. Видеть муки ревности на лице Вергилия – это только забавляло Донни. На второй день он, правда, этого уже не выдержал: дружба с тем была ему дороже. Пораскинув мозгами и найдя в себе силы признать, что это единственный выход, во вторую ночь, отодвинувшись от Фабии, он сказал то, что сказал.
Впоследствии он понял, что это изменило его жизнь. Благодаря этому решению случилось много всего хорошего: он и сам повстречал свою единственную любовь, Дору Бернарди, которая занимала его сердце и ум долгие двадцать с лишним лет, пока рана не заросла коростой, не стала бередить реже. Благодаря этому он также наладил обширный бизнес с семьей Бьянчи, буквально побратавшись с Вергилием и выступив на их с Фабией свадьбе свидетелем – это было из ряда вон, чтобы бывший муж так себя повел. Однако Мальяно никто ничего не говорил. Он был богат, у него была страшная репутация. Только благодаря связям Бьянчи в Италии с разными производителями Донни выстроил свою мануфактуру в Штатах как источник постоянных легальных и полулегальных доходов. Он получил абсолютную защиту своих детей на Сицилии, а также надежные люди Вергилия следили за его виллой Де-Ла-Роза в Монтальбано – то был старый фамильный дом Тито и Даниэля Канцоне, отца и дяди Донни, из которого когда-то их изгнали. Для Донни дружба с Вергилием была бесценной еще и по другой причине: кроме очевидных взаимных выгод, этот человек просто нравился ему, и он не хотел портить отношения с семьей Бьянчи, давними и добрыми знакомыми уничтоженной семьи Канцоне.
Джулия и Анжело воспитывались Вергилием до одиннадцати лет на Сицилии. Контакты с Донни были редкими, но потом Анжело все-таки сблизился со своим биологическим отцом и принял решение остаться с ним, в то время как для Джулии настоящей семьей стали Бьянчи. Донни Мальяно, обожавший своих детей, очень сожалел, что обстоятельства разлучили его с двойней. Джулия в детстве была болезненным ребенком и тяжело переносила переезды и перелеты. Сам же Донни не мог отлучиться в Италию, он напряженно работал над укреплением своего влияния в Чикаго – и когда Джулия навестила его в четвертый раз за долгие годы, до того побывав у отца в объятиях только в два, пять и восемь лет, оказалось, что он был ей таким же чужим, как она – ему, о чем он страшно переживал.