Акулий король

[Предприниматель (итал.).]

, ей не до любви. А я и не заикаюсь о внуках: за это она меня с костями съест! – и он рассмеялся.

Шарлиз очень мило спросила, что он говорил на итальянском: Донни со всей сердечностью ей перевел. Дойдя до конца берега, там, где озеро было отделено от высокой насыпи, поросшей деревьями, они направились обратно. Шарлиз, обняв возлюбленного за талию и признав, что ей на это не хватает длины руки, уложила голову ему на грудь, наслаждаясь плеском слабых волн о берег. Гуляя и слушая тишину, он и она тихо беседовали друг с другом. Дождь кончился, Донни сложил зонт и взял его в свободную руку, а когда ладони у Шарлиз замерзли, повесил его на ручку, на сгиб локтя, и, взяв обе белые, узкие ладошки в свои, приятно грел их теплом и дыханием. Потом, подраспахнув пальто, прижал к себе Шарлиз, и, обнявшись, они еще сколько-то проговорили о всяких пустяках, чтобы потом вернуться домой.

Домой. Дом.

Шарлиз повторяла это слово, с изумлением поняв, что она прикипела к особняку как к живому существу – не потому, что он был богато обставлен и роскошно выстроен. В нем было что-то, чего не оказывалось в других солидных местах, где ей доводилось находиться. Еще в детстве и подростком она бывала в богатых домах, так что роскошь ее не изумляла, но вот вкус, с каким все было устроено, и трогательная, немного деревенская наивность – вполне. Она видела себя счастливой в этом доме, рядом с этим мужчиной. Но как же было хорошо взбежать по ступеням, отряхиваясь от дождя, как хорошо повесить влажное пальто, вытереть шарфом волосы, сбросить обувь и, переодевшись в сухое, встретиться с Донни в гостиной, чтобы выпить что-нибудь горячего, согреться, отдохнуть. Время после обеда они провели вместе. Он, по обыкновению, взял бумаги из кабинета и, развалившись на диване, с банкеткой под ногами, чтоб можно было задрать их повыше, в расстегнутой на три пуговицы рубашке взялся за работу, сделав пошире манжеты на запястьях: на правом поверх смуглой кожи поблескивала тонкая цепочка золотого браслета, на мизинце левой руки был перстень с узким рубиновым глазом, который Донни носил не снимая. Шарлиз выбрала себе книгу на вечер. В мягких брюках и свитере она устроилась под боком у Мальяно, как кошка; до этого она сделала чайничек с чаем и принесла им – запах был восхитительный, тонкий и цветочный, и Донни сказал ей, что это сицилийские чайные камелии и что у них такая интересная история…

– Расскажи, – попросила Шарлиз.

Он, открывший уже свою папку, смягчился, видя любопытный огонек в ее глазах, и, вздохнув, отложил бумаги в сторону. Он положил руку ей на бедро, ласково его поглаживая.

– Есть такая деревня в Лукко, Сант-Андреа-ди-Компито: там свои огромные чайные плантации, очень старые. – Донни усмехнулся, потому что Шарлиз повозилась, подобрав ноги под себя, на огромный диван, в предвкушении хорошей истории внимательно глядя на любовника. Ему льстил такой интерес. – Гвидо Каттолика, человека, владеющего ими, называли «чайным безумцем», а история его семьи была прочно связана с цветком камелии. Двести лет назад его предок, Анджело Боррини, усадил кустами камелии дорожку к часовне Карло Людовико ди Борбоне, который был герцогом Лукки. А позже Анджело и его брат основали свое тайное общество борцов за свободу, символом которого стала камелия. Еще позже из этого цветка вырос другой – камелия выступила символом Рисорджименто, объединения за господство раздробленной Италии. И вот спустя многие годы Каттолика, изучив все семьсот видов камелий в своем поместье, заинтересовался чайными камелиями и вывел такой особый холодостойкий культивар. Он долго оттачивал мастерство выращивания и заваривания и в итоге достиг совершенства: сейчас его компания производит только пятнадцать килограммов такого чая в год. Это совсем немного, но он принципиально занимается сам всеми этапами работы, так что продукт получается отменный. Мы его завозим единственными в Штаты: я с Гвидо хорошо знаком и в Сант-Андреа жил три месяца, когда-то давно, – вдруг Донни задумчиво, печально улыбнулся. – Мне тогда было двадцать три. Я только что потерял вторую жену…

Он не стал говорить, что дядя отправил его в итальянскую ссылку, чтоб Донни не мстил за Дору. Если это случилось бы, всей семье Мальяно пришел бы конец. Там, залечив раны, он вернулся и сразу повстречал третью жену, которой попытался заменить свою единственную любовь.

– Как ее не стало? – улыбка сошла с лица Шарлиз.

Глаза поблекли. Она сочувствовала, он это увидел и растрогался.

– Это был несчастный случай. Не бери в голову. – Он ласково обнял ее за затылок и поцеловал в губы. – Это случилось так давно. Все прошлое осталось в прошлом.

– Прости, что спросила.

– Ничего. Ее уже нет со мной двадцать семь лет: я это пережил, смирился, боль утихла.

Он врал, такая боль никогда не уходит до конца. Она похожа на рану: нет-нет, но однажды вскрывается, напоминает о себе, кровоточит и ноет. Донни не хотел, чтобы Шарлиз ревновала к покойнице, не хотел, чтобы она думала, будто Дора ему дороже нее, – он вдруг поймал себя на этом и едва не рассмеялся, правда, нервно: с чего вдруг такие мысли? Не думал же он так при двух других женах. Впрочем, он знал, что разница между ними и Шарлиз заключалась в том, что он был страстно одержим жаждой обладания ею, как когда-то был одержим и Дорой. Только теперь он вырос, и сила этого чувства возросла многократно, так, что даже пугала его.

Он полагал, ничто больше не сможет удивить его, ведь он столько всего пережил, – однако вот она, кошечка, сидела под боком и доверчиво слушала его рассказы, принимала ласку, любила.

«А ведь могла бы оказаться одной из числа тех, кого мои парни пакуют в фургоны, как тех девушек, которые больше никогда не возвращаются», – холодно и отстраненно подумал он и дернул щекой.

Какое-то время они с Шарлиз уютно молчали, занимаясь каждый своим делом. Когда темнота за окнами сгустилась, Донни включил несколько ламп и, размяв плечи, попросил:

– Tesoro

[42]

[Сокровище (итал.).]

, в моем кабинете на столе лежат очки: принеси, будь добра.

Шарлиз вскинула взгляд от книги. Он просит зайти в свой кабинет? Она нерешительно замерла, будто пытаясь что-то возразить, но он рассмеялся:

– Да иди, что ты, у меня там нет ничего особенно страшного. Ты их сразу найдешь: они в кожаном футляре. Давай.